Утро пришло неожиданно. Солнце било в окна третьего этажа, незанавешенные, бесстыдные, и Лейла зажмурилась, прежде чем открыть глаза. Первое, что она увидела, — потолок: высокий, белый, чужой. Потом — его плечо рядом. Тяжелое, спокойное, чужое. Его руки обнимали её голое тело. Было непривычно.
Она лежала в огромной кровати посреди пустой комнаты. Каждая клетка помнила ночь. Его руки, его губы, его дыхание. То, как он брал её — нежно и медленно, но так искусно, доставляя удовольствие каждой клеточке тела и мозга. Она отвечала — забыв обо всём: о бокалах, об обиде, о правиле «порядочная девушка так себя не ведет».
Он почувствовал, что она проснулась, и снова прильнул к её шее своими тёплыми губами. Это был не просто технический акт, это был танец двух людей.
***
Ночь началась с молчания. После её слов о бокалах в доме повисла такая тишина, что было слышно, как за стеной тикают часы — хотя никаких часов там не было, просто гулкая пустота отзывалась эхом на каждый вздох. Раиль стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на тёмный сад. Бутылка «Мондоро» так и осталась на кухонной стойке — нетронутая, ненужная.
— Ты всегда такая? — спросил он, не оборачиваясь.
— Какая?
— Правильная.
Лейла усмехнулась. Горько.
— Я две тысячи ночей была «правильной». Знаешь, что мне это дало? Две тысячи дней одиночества.
Он обернулся. В полумраке его глаза блестели странно — то ли от света луны, то ли от чего-то другого, чему она не решалась дать имя.
— А сейчас? — тихо спросил он. — Сейчас ты какая?
Она не ответила. Он подошел ближе. Потом ещё ближе. Потом взял ее за руку и приложил ее ладонь к своей щеке.
— Сейчас я хочу знать, каково это — быть живой, — прошептала она. — Пока не поздно.
Он смотрел на неё долго. Очень долго. Так, что ей стало не по себе. Потом его пальцы скользнули в её волосы, и он поцеловал её — не жадно, не страстно, а как-то по-другому. Бережно. Словно боялся разбить. И вдруг быстро начал читать стихи. Тихо, почти шёпотом, ей в губы.
«О, как убийственно мы любим,
как в буйной слепости страстей
мы то всего вернее губим,
что сердцу нашему милей…»
Она узнала эти строки. В его голосе слышалась декламация — он хотел впечатлить, это было очевидно, но сквозь неё, вопреки ей, пробивалось что-то ещё. Что-то, чего она не могла назвать. Тоска? Страх? Предупреждение?
Она поняла, зачем он читает их. Хотел показать себя, удивить, сделать этот вечер особенным. Это было и наивно, и трогательно.
Стихи повисли в воздухе. На секунду ей показалось, что он сейчас скажет что-то ещё, что-то важное, но он замолчал. Просто смотрел на неё. Всё исчезло. И обида, и правила, и правильность. Остались только его руки, его губы, его шёпот, которого она не могла разобрать, но каждое слово отзывалось где-то глубоко внутри.
***
Сейчас утром он молчал.
Она лежала, прислушиваясь к его дыханию, и ждала. Чего - нежности, объятий, хотя бы «давай, позавтракаем» ?
Он заговорил первым. И его слова были не те, что она ждала.
— Лейла... — Он смотрел в потолок, не поворачивая головы. — Ты только не влюбляйся в меня, ладно?
Она замерла. Сердце, только начавшее оттаивать, сжалось в ледяной комок.
— Что?
— Я серьёзно. — Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни капли той ночной нежности. Только усталость и странная, почти детская мольба. — Давай договоримся сразу. Никакой любви. Никаких «отношений». Просто... хорошо друг с другом. Понимаешь?
Она не понимала. Вернее, понимала слишком хорошо.
— Ты всегда так? — спросила она, садясь на кровати и натягивая простыню. — Сначала соблазняешь, а потом — «не влюбляйся»?
— Я не хочу тебя обманывать, — сказал он, и в его голосе вдруг прорезалась такая искренность, что она растерялась. — Я не умею по-другому. У меня был брак, потом развод, потом... потом я понял, что не создан для всего этого. Для семьи, для обязательств. Мне хорошо одному.
— Тогда зачем я здесь? — тихо спросила она. — Зачем было это все?
Он сел рядом. Провёл рукой по её спине — жест, который должен был успокаивать, но почему-то обжигал.
— Потому что с тобой... — Он замолчал, подбирая слова. — С тобой я чувствую. А я не хочу чувствовать. Понимаешь? Не хочу. Это слишком больно.
— Что именно?
— Всё. — Он отвернулся. — Когда ты начинаешь быть кому-то нужным, ты становишься уязвимым, а я не могу. Не хочу. Не нужно мне это. У меня другая жизнь.
Лейла молчала. Внутри неё боролись два голоса. Один кричал: «Беги! Он сказал тебе всё прямо. Он не даст тебе того, что ты ищешь. Ты снова будешь страдать». Другой шептал: «Но посмотри на него. Он же не враг. Он просто сломан. Как и ты. Как и все. Может быть, твоя любовь его исцелит? Может быть, ты сможешь?» Она выбрала второй голос. Как всегда.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Давай договоримся.
Он обернулся, удивлённый.
— О чём?
— Никакой любви. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Только... это. Только то, что между нами. Без обязательств. Без планов. Без будущего.
— Ты серьёзно?
— А ты серьёзно думаешь, что я способна на что-то другое? — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что он, кажется, даже не заметил. — Я столько лет одна. Я тоже не знаю, как это — быть с кем-то. Так что мы квиты.
Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом вдруг улыбнулся — той мальчишеской улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.
— Договорились, — сказал он и протянул руку. — Никакой любви. Только удовольствие.
Она пожала его руку. Холодную, чужую. И в этот момент подписала себе приговор.
***
Потом он отвёз её домой на своём чёрном джипе. Город просыпался. Но уже не было надежды на свободу, внутри было гулкое эхо пустоты. Она смотрела на него и думала: «Я только что согласилась на отношения, в которых у меня нет права на чувства. Я только что запретила себе любить человека, который за одну ночь стал мне нужнее, чем все мужчины за последние много лет».
У дома он посмотрел на неё и спросил:
— Всё хорошо?
— Да, — тихо ответила она.
Он кивнул и уехал, а она стояла у подъезда, смотрела вслед удаляющемуся джипу и чувствовала, как внутри неё разрастается та самая пустота, от которой она так бежала.
Договор был подписан.
Она проиграла в первый же день.