Часть первая. Утро
Он целовал меня в подъезде, на прощание. Пахло от него табаком и утренним кофе, свежая рубашка хрустела под моей ладонью. Сашка сопел в слинге, уткнувшись носом мне в ключицу, маленький кулачок сжимал прядь моих волос. Я любила эти минуты — когда Паша еще наш, когда дверь квартиры наверху еще не открылась, чтобы впустить нас внутрь и выпустить наружу его мать.
— Ключи не забудь, — сказал муж, надевая ботинки. — А то опять будете торчать на лестнице, как бездомные.
— Не забуду, — я сжала холодный металл в кармане куртки.
Он чмокнул меня в щеку, потрепал Сашку по затылку и вышел на улицу. Я смотрела ему вслед через мутное стекло двери подъезда: его спина, разворот плеч, то, как он поправил сумку на плече и закурил, уже выйдя на крыльцо. Красивый. Мой. Но почему-то с каждым таким проводом мне становилось все тревожнее.
Мы поднялись и постояли еще минуту. Я прислушивалась к тишине за дверью. Обычно в это время свекровь уже гремела посудой на кухне, но сегодня было подозрительно тихо. Я решила, что она еще спит — вчера допоздна смотрела свой сериал.
На часах было десять утра, воскресенье, солнечный свет косо падал на грязные ступени, и мы стояли перед дверью нашей собственной квартиры.
Изнутри доносился запах жареного лука и работающий телевизор. Мама мужа, Валентина Петровна, смотрела «Иронию судьбы» в сотый раз, хотя на календаре был май. Я узнала этот запах — она жарила котлеты. Ее коронные, с чесноком и размоченным батоном. Сашка любил, когда пахло котлетами, он тогда лучше засыпал, будто чувствовал что-то родное.
Я достала ключ. Сунула в замочную скважину. Провернула. Раздался щелчок, но дверь не открылась.
Я нажала плечом. Бесполезно.
— Заело? — спросила я у Сашки, но он спал.
Я постучала. Сначала тихо, потом громче. В коридоре послышались шаркающие шаги. Я выдохнула, приготовилась улыбнуться, сказать «доброе утро», сделать вид, что ничего не случилось.
— Кто там?
— Валентина Петровна, это я, Надя. Откройте, пожалуйста. Замок заклинило.
Тишина. Потом её голос, глухой, через дерево:
— А Паша где?
— Паша на работе. Вы откройте, я Сашу уложить хочу, он уснул только что.
Пауза. Длинная, тягучая, как тот самый запах котлет, который теперь казался насмешкой.
— Паша мне ничего не говорил, — отчеканила свекровь. — Я одна в квартире с вами не останусь.
У меня внутри что-то оборвалось и пошло вниз, в живот, холодной тяжестью. Я знала этот тон. Так она разговаривала, когда Паши не было рядом. Так она цедила сквозь зубы фразы, когда он выходил в магазин. Так она смотрела на меня, когда думала, что я не вижу.
— В каком смысле не останетесь? — я прижалась лбом к двери, стараясь говорить шепотом, чтобы не разбудить сына. — Это моя квартира. Наша с Пашей квартира. Откройте.
Она не ответила. Я слышала, как шаркают её тапки обратно на кухню. Телевизор прибавили громкости.
Я постояла минуту. Постучала ещё раз — настойчивее.
— Откройте немедленно! Ребёнку холодно!
Тишина. Только телевизор.
Сашка завозился, почуяв мое напряжение, но не проснулся — только чмокнул губами и сильнее вцепился в волосы. Я погладила его по спинке и заставила себя дышать ровнее.
Сосед сверху, дядька Коля, прошел мимо, гремя мусорным ведром, покосился на меня с удивлением, но ничего не сказал. Я улыбнулась ему через силу, кивнула. Врагу не пожелаешь такого позора — стоять под собственной дверью с младенцем на руках и улыбаться, делая вид, что всё в порядке.
— Что, опять? — спросил он, остановившись на полпролета выше.
Я только плечами пожала. Что я могла сказать? Что моя свекровь держит оборону, как партизан в оккупированном городе?
Коля покачал головой и пошел дальше. Его дверь хлопнула, и снова стало тихо.
Часть вторая. Лестница
Я села на холодный подоконник на лестничной клетке. Спина затекла, рука, придерживающая Сашку, онемела. Я смотрела на дверь. Темно-коричневая, обитая дерматином, с цифрой «37» и глазком, который сейчас, казалось, смотрел на меня в упор, насмехался.
В глазке определенно кто-то был. Я чувствовала этот взгляд кожей. Она стояла там, прильнув лицом к дверце, и смотрела, как я сижу на подоконнике, как перекладываю Сашку с одной руки на другую, как кусаю губы, чтобы не разреветься.
Я отвернулась к окну. Во дворе играли дети, какая-то мамаша толкала коляску, бабки на лавочке лузгали семечки. Обычная жизнь. Там, внизу, было все просто: солнце, трава, детский смех. А здесь, на лестнице, пахло кошками и чужой злобой.
Я позвонила мужу. Трубку не взял. Я написала смс: «Паша, мама не пускает нас домой. Я на лестнице с Сашей. Перезвони».
Ждала пять минут, десять, полчаса. Тишина.
Я набрала снова. Короткие гудки. Сбросила. Написала еще: «Это не шутка. Мы с ребенком на лестнице. Она не открывает».
Телефон молчал. Я представила его там, на работе, в цеху, где станки шумят так, что ничего не слышно. Или в курилке, где он треплется с мужиками и проверяет телефон мельком, видя мои сообщения, но откладывая на потом. «Потом» для него всегда было удобным словом.
Сашка заворочался, захныкал. Я расстегнула куртку, приложила его к груди, прикрыв краем кофты. Хорошо, что никто не идет. Кормить ребенка на лестнице, как кошку в подворотне. Я смотрела, как он кушает, как двигаются его крошечные бровки, как розовеют щеки, и думала о том, что он никогда не узнает, что его бабка сделала с нами сегодня. Или узнает? И что я ему скажу? «Твоя бабушка очень любила смотреть старые фильмы и запирать нас за дверью»?
Прошел час. Может, два. Я перестала чувствовать ягодицы от холодного камня. Я снова подошла к двери.
— Валентина Петровна, — сказала я громко, внятно, стараясь не сорваться на крик. — Саше надо в кроватку. Ему надо сменить подгузник, у нас всё там. У меня голова кружится. Откройте, пожалуйста. Давайте просто посидим в разных комнатах, пока Паша не приедет.
За дверью было тихо, только телевизор надрывался: «Какая гадость эта ваша заливная рыба!»
— Я слышу, что вы там! Вы телевизор убавили, когда я подошла! — Мой голос дрогнул. — Что я вам сделала? Чем я заслужила?
Тишина. Я прижалась ухом к двери. Шаги. Совсем близко. Она стояла в прихожей, я слышала её дыхание.
— Мама, — сказала я тихо, в первый и последний раз назвав её так. — Пожалуйста. Я прошу вас, как человека.
Она молчала. Я слышала, как скрипнула половица под её ногами — она отошла. Ушла на кухню. Снова загремела посудой. Телевизор заиграл громче прежнего.
Я ударила кулаком по косяку. Один раз, другой, третий. Стук разнесся по подъезду гулким эхом.
— Откройте! Вы слышите меня? Я вызову полицию! Это самоуправство!
Дверь распахнулась резко. Валентина Петровна стояла на пороге — халат в цветочек, бигуди, злые глаза навыкате. Она держала в руках половник, с которого капал жир на кафель в прихожей.
— Ты чего ломишься, как танк? Ребенка перебудила! Орет на весь дом! Людей позоришь!
Сашка и правда проснулся, дернулся и зашелся в плаче — испугался грохота и моего крика. Я закачала его, зашикала, но он орал все громче, заливаясь, краснея.
— Пустите нас. Немедленно.
— Ага, пусти! — прошипела она. — Чтобы ты мне тут командовала? Я в этом доме хозяйка, а не ты! Приезжая! Будешь мужа на меня натравливать — вообще на улице жить будешь!
Она перевела взгляд на проснувшегося и заплакавшего Сашку.
— Ишь, разорался, кровиночка... Весь в тебя, истеричка!
Я сделала шаг вперед, пытаясь протиснуться в дверь. Она загородила проход плечом, выставила половник, как копье.
— Куда?! Я сказала — нет Паши, нет и вас! Нечего тут!
— Это мой дом! — закричала я. — Мой! Я здесь прописана! Сашка здесь прописан! Уберите руки!
— А я тебе говорю — иди, откуда пришла! К маме своей поезжай, в деревню! — Она толкнула меня в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы я отшатнулась, прижимая к себе орущего ребенка.
— У меня нет мамы, — сказала я тихо. Так тихо, что она, кажется, не услышала. Или услышала, но ей было все равно.
Она с силой захлопнула дверь. Лязгнул замок, лязгнула щеколда.
Я стояла и смотрела на дверь. Из глаз текли слезы, но я их даже не вытирала. Я просто стояла и качала орущего сына, чувствуя, как внутри меня что-то умирает. То ли уважение к мужу, то ли вера в то, что у нас есть свой дом. А может, любовь.
Сашка заходился в крике, красный, потный, был ножками. Я села прямо на грязный пол, прислонившись спиной к холодной батарее. Я достала телефон. Написала мужу ещё раз: «Или ты приезжаешь сейчас, или я звоню в опеку и в полицию. Мне некуда идти. Я замерзаю с твоим сыном».
Я сидела на полу, слушала сквозь дверь, как на кухне гремят тарелками, как по телевизору поют про «Я спросил у ясеня», и как звонко, радостно и сытно пахнет жареными котлетами.
Часть третья. Соседи
Сашка, накричавшись, обессиленно затих у меня на руках, только всхлипывал во сне. Я смотрела на полосы света из окна на лестнице, на пыль, танцующую в них, и пыталась вспомнить лицо мужа. Не получалось. Вместо его лица перед глазами стояла коричневая дерматиновая дверь с цифрой «37».
Сверху снова послышались шаги. Дядя Коля спускался с мусорным ведром — второй раз за утро. Увидел меня на полу и остановился.
— Слышь, дочка, — сказал он негромко. — Ты чего тут разлеглась? Поднимайся, простынешь ведь.
Я подняла на него глаза. Он смотрел сочувственно, но как-то беспомощно.
— Не пускает, — сказала я. Голос сел, пришлось прокашляться. — Дядь Коля, можно, у вас воды попросить? Горло совсем пересохло.
Он помялся, кивнул.
— Погоди, вынесу.
Он ушел, а через минуту вернулся с бутылкой воды и старым пледом.
— На, укройся хоть. А то дует от двери.
Я поблагодарила, укрыла Сашку. Коля стоял рядом, переминался с ноги на ногу.
— А чего Пашка-то? — спросил он.
— На работе. Не берет трубку.
— Ясно, — Коля вздохнул. — Мать у него — та еще граната. Моя с ней в лифте встречается, так каждый раз крестится. Ты держись. Может, чайку согреть? Я мигом.
Я отказалась. Не хотелось быть никому обязанной. И так стыдно было до слез — что сосед видит этот позор, что жалеет, что плед свой принес.
Дядя Коля ушел. А я осталась сидеть, закутавшись в чужой плед, с чужой бутылкой воды, у своей двери.
Через полчаса приоткрылась дверь этажом ниже. Вышла баба Люда, местная сплетница, которую все боялись и уважали одновременно. Она поднялась ко мне, опираясь на палку, долго смотрела, качала головой.
— Надька, ты, что ли?
— Я, баб Люд.
Она прищурилась, посмотрела на дверь 37-й, потом на меня.
— Опять старая змея кукухой поехала?
Я промолчала. Баба Люда сплюнула через левое плечо.
— Звонила Пашке?
— Не берет.
— А ты в дверь долби. Громче. Пусть народ сбежится, стыдно ей будет.
— Не поможет, — я покачала головой. — Ей не стыдно. Она права качает.
Баба Люда постояла, поджав губы, потом развернулась и пошла вниз. На полдороге остановилась.
— Если что — я свидетель. Людям скажу, как она тебя с дитем на холод выставила. Пусть знают.
Я кивнула. Спасибо, баб Люд. Только легче от этого не стало.
Часть четвертая. Звонок
Телефон завибрировал. Я чуть не подпрыгнула — сообщение от Паши.
«Она что, с дуба рухнула? Я перезвоню ей. Не выдумывай, не вызывай никого. Я вечером приеду, разберусь. Посидите пока. Ну не на улице же вы».
Я перечитала три раза. Посидите пока. Не на улице же вы. Он что, серьезно?
Я набрала его снова. На этот раз он взял трубку.
— Надь, ну чего ты названиваешь? Я на смене, мастер орет, что я в телефоне сижу.
— Паша, мы на лестнице. Три часа. С твоим сыном.
— Я понял, понял. Ща позвоню ей.
— Ты звонил уже?
— Некогда было. Сейчас позвоню.
— Она не откроет. Ты должен приехать.
— Надь, я на работе. У меня смена до шести. Как я приеду?
— А если бы Сашка заболел? Если бы у него температура поднялась? — голос сорвался на визг. — Ты бы тоже на смене был?
— Тише, тише. Не кипятись. Ничего с вами не случится. Посидите пока. Соседи помогут, если что.
— Какие соседи, Паша? Какие соседи? Мы твоей матери не нужны! Она нас на порог не пускает!
— Надь, я разберусь. Дай мне время.
— Сколько? До шести? А если она и в шесть не откроет?
— Откроет. Я скажу.
— Ты всегда говоришь. А я всегда жду. На лестницах. В подъездах. У закрытых дверей.
Пауза. Я слышала его дыхание, гул станков на заднем плане, чей-то голос: «Паша, давай быстрее!»
— Надь, все будет нормально. Я люблю вас. Иди к ней, постучись нормально, попроси. По-человечески.
— Я просила. По-человечески. Она послала меня к моей маме. Которой нет.
— Ну прости ты её. Старая, больная. Сама не понимает, что делает.
— Она все понимает, Паша. Она все отлично понимает.
Он вздохнул тяжело.
— Ладно, мне идти надо. Вечером приеду. Целую.
Гудки.
Я убрала телефон. Посидите пока. На лестнице. С грудным ребенком. Пока.
Сашка спал, нахмурившись во сне, будто и ему снилось что-то нехорошее. Я смотрела на него и думала: какой он вырастет? Будет ли он так же прятаться от проблем за работой? Будет ли выбирать мать, а не жену? Или я смогу его воспитать иначе? Смогу ли я вообще его воспитать, если мы застряли на этой лестнице?
Часть пятая. Вечер
К пяти часам я превратилась в тень. Ныла спина, затекла шея, перед глазами плыло. Сашка просыпался, кушал, писал в подгузник, который я сменила прямо на полу, используя влажные салфетки из сумки. Хорошо, что я всегда брала с собой запас. Интуиция? Или привычка к тому, что наша жизнь — сплошной запасной вариант?
В шесть я снова подошла к двери. Постучала. Уже без надежды, просто для проформы.
— Валентина Петровна, Паша скоро приедет. Может, откроете?
Тишина. Потом ее голос, усталый, как будто это она тут сидела весь день:
— Паша приедет — тогда и поговорим. А ты не стой под дверью, не маячь. Иди, погуляй пока.
Погуляй. На лестнице. С ребенком. Гениально.
Я села обратно на подоконник. За этим занятием меня и застал Паша.
Он вышел из лифта в половине седьмого — уставший, с темными кругами под глазами, с пакетом продуктов в руке. Увидел меня, замер.
— Надь... вы до сих пор тут?
Я посмотрела на него. Молча.
— Ты чего молчишь? — он подошел ближе, наклонился. — Сашка спит? Замерзла?
Я не ответила. Смотрела, как он достает ключи, как подходит к двери, как вставляет ключ в замок.
Дверь открылась сразу. Конечно. Для него — всегда открыта.
— Мам! — крикнул он в коридор. — Ты чего творишь?
Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Увидела меня на лестнице, скривилась.
— А чего я? Я ничего. Она сама не хотела заходить. Стучалась, я открыла, а она не заходит. Принципиальная.
— Что? — я встала, прижимая Сашку. — Вы меня не пускали? Вы сейчас зачем врете?
— Цыц! — рявкнула она. — Не смей на меня голос повышать! Паша, видишь? Видишь, какая она? При тебе еще и не так заговорит!
Паша стоял между нами, переводя взгляд с меня на мать. Я видела, как в нем борются жалость ко мне, привычка подчиняться ей и усталость после рабочего дня.
— Мам, ты зачем дверь закрыла? — спросил он тихо.
— А затем, что она без спросу хотела зайти! — взвизгнула свекровь. — Ты на работе, я одна, а она ломится! Я вообще могла инфаркт получить! А ей плевать! Ей лишь бы настоять на своем!
— Я ломилась? — я сделала шаг вперед. — Я три часа просила пустить нас в туалет! Ребенку подгузник поменять! Вы слушали телевизор и делали вид, что меня нет!
— Не было тебя! — отрезала она. — Я спала! А ты придумываешь! Паша, она специально тебя настраивает против меня!
Паша молчал. Смотрел в пол. Я видела, как дергается жилка у него на виске. Он ненавидел эти разборки. Он всегда их ненавидел. И всегда делал одно и то же.
— Ладно, — сказал он наконец. — Хватит. Заходите уже. Надь, иди, покорми Сашку нормально.
Я стояла на пороге. Мне нужно было переступить. Всего один шаг. Внутрь. В тепло. В дом, который называется моим. Но ноги не шли.
— Ты зайдешь? — спросил Паша. — Или так и будешь стоять?
— А смысл? — спросила я. — Завтра ты уйдешь на работу, и она снова запрет дверь. И послезавтра. И через неделю. Что изменилось, Паша?
Он вздохнул, потер лицо ладонью.
— Надь, не начинай. Я устал.
— Я тоже устала. Я устала быть чужой в собственном доме. Я устала доказывать, что имею право жить там, где прописана. Я устала от твоей мамы, которая ненавидит меня за то, что я отняла у нее сына.
— Не отняла! — встрепенулась свекровь из коридора. — Не отнимала! Он сам ко мне приходит! Сам! А ты его не пускаешь!
— Я не пускаю? — я рассмеялась, и смех вышел страшным, каркающим. — Да он только у вас и сидит! Он к вам каждый вечер бежит, как только с работы приходит! А мы с Сашкой — так, приложение!
— Надя! — рявкнул Паша. — Заткнись! Зайди в квартиру и заткнись!
Я посмотрела на него. На его красное лицо, на сжатые кулаки, на злые глаза. И вдруг поняла: он не мой. Никогда не был моим. Он — её. Всегда был её. И всегда будет.
— Нет, — сказала я тихо. — Я не зайду. Не сегодня.
Я развернулась и пошла к лифту.
— Ты куда? — крикнул он. — Надь, ты с ума сошла? Куда ты с ребенком?
— Туда, где меня не запирают на лестнице, — ответила я, не оборачиваясь.
Лифт приехал. Я вошла, нажала на первый этаж. В щель между закрывающимися дверями я увидела его — стоящего на пороге, растерянного, злого. И её — выглядывающую из-за его плеча с торжествующей улыбкой.
Часть шестая. Улица
Я вышла на улицу. Солнце садилось, было прохладно. Я застегнула куртку, поправила слинг. Сашка спал — удивительно, но спал. Ему было все равно, где быть: на лестнице, в лифте, на улице. Главное, чтобы мама была рядом.
Я села на лавочку возле подъезда. Бабки, которые днем лузгали семечки, разошлись по домам. Было тихо и пусто.
Я достала телефон. Листала контакты, искала, кому позвонить. Подруга Ленка? У нее двое своих, муж алкаш, живут в хрущевке на двадцати метрах. Теть Галя с работы? Она добрая, но у нее кошки и аллергия. Двоюродная сестра в соседнем городе? Мы не общались три года.
Некому. Не к кому.
Я убрала телефон. Посмотрела на окна своей квартиры. Там горел свет. Паша ругался с матерью? Или уже мирился, пил чай на кухне? Скорее второе. Он всегда мирился. Она всегда побеждала.
За дверью, в нашей спальне, стояла Сашкина кроватка с розовым балдахином. Там лежали мои вещи. Стояла фотография нашей свадьбы в рамке. Но все это было уже не моим. Это был её дом. А мы были гости, которых забыли впустить.
Я сидела на лавочке, качала спящего сына и смотрела на окна. И думала о том, что, наверное, это и есть тот самый момент, после которого ничего не будет по-прежнему. Тот момент, когда выбираешь: остаться и умереть за закрытой дверью или уйти и начать все сначала.
Сашка пошевелился, чмокнул во сне. Я поцеловала его в макушку и встала.
— Ничего, маленький, — сказала я тихо. — Прорвемся.
Я пошла к остановке. Сзади, в окне 37-й квартиры, погас свет. Или мне показалось.
Телефон пискнул. Сообщение от Паши: «Ты где? Возвращайся. Она ушла к соседке ночевать».
Я остановилась. Прочитала еще раз. Она ушла к соседке. Победительница ушла, оставив поле боя за собой. А я должна вернуться. В пустую квартиру. К мужу, который три часа не мог заставить мать открыть дверь, но заставил меня чувствовать себя виноватой.
Я убрала телефон в карман. Не ответила.
Автобус подъехал, открыл двери. Я вошла, прижимая к себе сына, села у окна. Водитель глянул в зеркало заднего вида, но ничего не сказал — мало ли женщин с детьми ездят вечерами неизвестно куда.
Я смотрела, как уплывают назад огни города, как темнеет небо, как загораются фонари. И не знала, куда я еду. И где мы будем ночевать.
Но одно я знала точно: обратно, в эту дверь, я не вернусь. Не сегодня. Может быть, никогда.
Телефон снова пискнул. Паша: «Надь, ну ты чего? Я же люблю вас. Возвращайся. Поговорим».
Я выключила телефон.
Автобус ехал в темноту, а я смотрела на свое отражение в стекле — женщина с ребенком, без дома, без денег, без будущего. Но с одним важным знанием: я жива. Я здесь. Я держу своего сына.
А дверь осталась там. Обитая дерматином, с цифрой «37» и глазком, в который на меня смотрела чужая жизнь.
Пусть остается.
Эпилог на лестнице
Прошло три месяца.
Я сидела в кафе с подружкой Ленкой, пила кофе, Сашка спал в коляске. Ленка рассказывала про своего алкаша, про то, как он опять пропил зарплату, про то, как свекровь ее достает.
— Ты не представляешь, — говорила она. — Вчера приходит, а она опять без спроса в комнату залезла, вещи мои перебирала. Я ей говорю: «Вы зачем?», а она: «Я порядок навожу, бардак у вас». Убью когда-нибудь.
Я молчала, смотрела в окно.
— А ты как? — спросила Ленка. — Пашка твой объявился?
— Объявлялся, — кивнула я. — Звонил. Просил вернуться. Говорил, что мать поняла, что больше не будет.
— А ты?
— А я спросила: «А что изменилось? Ты с ней поговорил? Она извинилась?» Он молчит. Потом говорит: «Она же старенькая, ей трудно извиняться». Я трубку положила.
Ленка вздохнула.
— Мужики, они такие. Между мамой и женой всегда маму выберут.
— Не всегда, — сказала я. — Просто наши выбрали. И ладно. Мы сами справимся.
Я допила кофе, заплатила за нас обеих, хотя деньги были не лишние. Ленка засмущалась, замахала руками, но я настояла.
— Ты мне в тот вечер помогла, — сказала я. — Когда я с лестницы уехала и позвонила тебе в час ночи. Ты же приехала. На такси, с двумя детьми. Помнишь?
Ленка покраснела, отмахнулась.
— Да ладно... Не чужие же.
Я вышла из кафе, покатила коляску к остановке. Жизнь налаживалась потихоньку. Комната в общежитии от работы, ясли для Сашки, работа в две смены, но ничего — жить можно. Трудно, но можно.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Надежда? — голос женский, пожилой, но незнакомый.
— Да.
— Это Людмила, соседка ваша снизу, баба Люда, помните?
— Баб Люд? — удивилась я. — Здравствуйте. Что-то случилось?
Она помолчала.
— Случилось, Надя. Валентина Петровна-то... преставилась. Вчера. Инсульт. Скорая приехала, да поздно уже.
Я остановилась посреди улицы. Люди обходили меня, кто-то толкнул, кто-то обругал. Я не слышала.
— Как... инсульт? — спросила я глухо.
— Да вот так. Стояла у двери, на лестницу смотрела. Паша с работы пришел, а она стоит и в глазок глядит. Он спрашивает: «Мам, ты чего?», а она молчит. А потом упала. — Баба Люда вздохнула. — Пашка места себе не находит. Все повторяет: «На лестницу смотрела, на лестницу». Может, тебя ждала? Кто знает...
Я молчала. Сашка завозился в коляске, засопел.
— Ты приезжай, Надя, — сказала баба Люда. — Попрощаться. Пашке плохо очень. Может, полегчает ему с тобой. Или тебе с ним. Не знаю. Но приезжай.
Я положила трубку. Долго стояла, глядя перед собой невидящими глазами. Потом посмотрела на Сашку, на его розовые щеки, на кулачок, торчащий из одеяла.
— Ну что, маленький, — сказала я тихо. — Поедем, что ли, попрощаемся с бабушкой. Она, конечно, та еще была... Но все-таки родная.
Я развернула коляску и пошла к остановке, откуда ходил автобус до того района.
В кармане пиликнул телефон. Сообщение от Ленки: «Ты как?»
Я написала в ответ: «Нормально. Еду домой».
И сама не знала, какой дом я имею в виду.