Я смотрела, как Галина Петровна перевешивает мои кухонные полотенца — те самые, льняные, которые я выбирала полдня в том магазине на Маросейке. Она сняла их с крючка у плиты и повесила на ручку духовки.
— Так правильнее, — сказала она, не оборачиваясь. — У плиты они жир впитывают.
Я стояла в дверях собственной кухни и молчала. Потому что утром, когда я попыталась возразить насчёт переставленных банок со специями, Дима рявкнул: «Ничего, потерпишь, это же моя мать!»
Галина Петровна приехала «на недельку помочь». Три дня назад. За эти три дня она успела: разобрать мой шкаф с посудой («у тебя тут бардак, Леночка»), выбросить половину моих комнатных цветов («эти фикусы пыль собирают»), и переложить всё бельё в комоде, потому что «цветное нельзя с белым, даже в шкафу».
Дима работал допоздна. Как всегда, впрочем. Но раньше он хотя бы извинялся. Теперь просто целовал мать в макушку, спрашивал, не устала ли она, и шёл в душ.
— Ты покушала? — спрашивала Галина Петровна, когда он выходил.
— Мам, я не в детском саду.
— Лена готовит невкусно, я знаю. Я тебе котлет сделала, в холодильнике.
Я не готовила невкусно. Я просто готовила не так, как она. Мои котлеты были с кинзой и чесноком, её — с размоченным в молоке батоном и луком. Дима ел и те, и те, но теперь почему-то каждый вечер доставал из холодильника судочек с надписью «Димочке» на крышке.
На четвёртый день я не выдержала.
— Галина Петровна, давайте я сама разберу антресоли.
Она стояла на стремянке, которую притащила из коридора, и вытаскивала оттуда коробки с ёлочными игрушками.
— Ты не достанешь, ты низкая. Вон, Димочка в меня пошёл, высокий.
Дима был метр восемьдесят два. Я — метр шестьдесят четыре. Это правда. Но антресоли я разбирала сама последние пять лет.
— Мне нужны эти коробки целыми, там хрупкое...
— Я аккуратно, не волнуйся.
Коробка упала. Стеклянный шар с росписью — подарок моей бабушки — разлетелся на мелкие осколки у моих ног.
Галина Петровна спустилась со стремянки.
— Ой. Ну ничего, это ж старьё. Я вам новые куплю, в «Ашане» сейчас красивые.
Я присела и начала собирать осколки. Руки дрожали. Внутри всё сжалось в тугой комок, который подступал к горлу.
— Это было бабушкино, — сказала я тихо.
— Ну и что? Мёртвым это не нужно. Живым нужно.
Я подняла голову. Галина Петровна уже шла к раковине — мыть руки.
Вечером я дождалась, когда Дима ляжет, и села на край кровати.
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Лен, я устал.
— Дима. Твоя мама... Она разбила шар. Бабушкин. И сказала, что мёртвым это не нужно.
Он молчал, глядя в потолок.
— Она не хотела.
— Дело не в шаре. Дело в том, что она здесь всё переделывает. Это наша квартира.
— Моя квартира, — сказал он тихо. — Технически.
Я замерла.
— То есть?
— Ну, она на мне оформлена. До свадьбы куплена.
— Мы в ней живём вместе пять лет, Дима.
— Я не это имею в виду. Просто... мама хочет помочь. Ей одной скучно, папа умер, ты же знаешь. Дай ей побыть здесь. Она успокоится и уедет.
— Когда?
— Не знаю. Скоро.
«Скоро» растянулось ещё на четыре дня. Галина Петровна готовила завтраки, которые я не ела. Переставляла мебель — «так светлее». Выбросила мой плед с кресла — «этот цвет давит на психику». Купила новые шторы в зал и повесила сама, пока я была на работе.
Когда я вернулась, Дима сидел на диване, а его мать гладила новые — бежевые, безликие — портьеры.
— Правда красиво? — спросила она. — Освежает.
Мои шторы были изумрудные. Я их шила сама, потому что нигде не могла найти нужный оттенок.
— Где мои? — спросила я.
— Выбросила. Они же старые.
— Им год.
— Ну и что? Мне эти больше нравятся.
Дима молчал.
Я прошла в спальню, закрыла дверь и села на пол, спиной к стене. Достала телефон. Написала подруге: «Можно к тебе на пару дней?»
Она ответила через минуту: «Приезжай. Ключ под ковриком».
Я собрала сумку. Самое нужное — джинсы, две футболки, зарядка, документы. Вышла в коридор. Галина Петровна накрывала на стол.
— Ты куда? — спросил Дима.
— К Ире.
— Надолго?
— Не знаю.
Он встал.
— Лен, ну не устраивай из этого трагедию. Мама скоро уедет.
— Когда — скоро, Дима? Через неделю? Через месяц? Или она теперь здесь живёт, а я — гость?
Галина Петровна вытерла руки о фартук — мой фартук — и шагнула ближе.
— Димочка, я же говорила, что эта девочка нервная. Ты на неё не смотри, она просто устала.
Что-то внутри меня щёлкнуло.
— Я не нервная, Галина Петровна. Я просто не хочу жить в квартире, где меня игнорируют.
— Тебя никто не игнорирует, — устало сказал Дима.
— Правда? А когда ты в последний раз спросил, как у меня дела? Или заметил, что я не сплю по ночам? Или хотя бы сказал матери, что выбрасывать мои вещи без спроса — это неправильно?
Он молчал. Галина Петровна сжала губы.
— Сынок, я же тебе говорила...
— Мам, пожалуйста, — оборвал её Дима.
Я взяла сумку и пошла к двери.
— Лена, стой.
Обернулась. Он стоял посреди прихожей — высокий, усталый, растерянный.
— Что ты хочешь от меня?
— Чтобы ты выбрал, — сказала я. — Хотя бы раз.
Он не ответил.
Я ушла.
У Иры я прожила пять дней. Дима звонил дважды. В первый раз спросил, когда я вернусь. Во второй — сказал, что мама уехала.
— И что теперь? — спросила я.
— Приезжай. Поговорим.
Я вернулась вечером. Квартира была чистая, пахло борщом — моим борщом, который Дима пытался приготовить сам. На кухне стояли изумрудные шторы — он, видимо, нашёл их в мусорном баке на лестничной клетке и постирал.
— Прости, — сказал он. — Я правда не понимал.
— Теперь понимаешь?
— Не знаю. Наверное.
Мы ели борщ молча. Он был пересоленный.
— Шар я не верну, — сказал Дима. — Но могу попробовать найти похожий.
— Не надо.
— Тогда что?
Я посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила пять лет. Который так и не научился говорить матери «нет». Который до сих пор думал, что любовь — это когда кто-то должен потерпеть.
— Ничего, — сказала я. — Просто в следующий раз выбирай сразу.
Он кивнул.
Мы доели борщ. Я помыла посуду. Он вытер. Как обычно.
Только теперь я знала: обычным это больше не будет. Что-то сломалось. Может, срастётся. А может, нет.