Я поставила на стол миску с борщом и услышала, как свекровь говорит сыну:
— Жидковат. Наверное, снова экономила на мясе.
Сказала так, будто меня нет в комнате. Будто я не стою в двух метрах от неё с половником в руке.
Дмитрий молча взял ложку. Не посмотрел на меня, не на мать. Просто начал есть.
Мы жили вместе уже четвертый год. Свекровь переехала к нам после смерти свёкра — «ненадолго», как она говорила. Это «ненадолго» растянулось на восемь месяцев. Она заняла нашу единственную свободную комнату, куда я планировала поставить швейную машинку и шить на заказ. До этого я подрабатывала дома, неплохо получалось. Теперь машинка стояла в углу спальни, и я натыкалась на неё каждое утро.
— Тебе не нравится? — спросила я тихо.
Галина Васильевна подняла глаза:
— Мне? Нормально. Просто Дима привык к другому борщу.
— К какому другому?
— К моему.
Дмитрий продолжал есть. Ложка звякала о тарелку. Он не вмешивался никогда. Когда его мать говорила, что я неправильно глажу рубашки, он молчал. Когда она переставляла мебель в гостиной без спроса — тоже. Когда намекала, что в моём возрасте пора бы уже родить — он уходил курить на балкон.
Я села напротив и посмотрела на свою тарелку. Борщ был нормальный. Я варила его три часа, на говяжьих рёбрах, добавила свёклу, морковь, свежую капусту. Всё как надо.
— Галина Васильевна, — сказала я, стараясь держать голос ровным, — если вам что-то не нравится, скажите мне напрямую.
— Я и говорю напрямую, — она улыбнулась, но глаза остались холодными. — Просто констатирую факт.
Дмитрий поднялся из-за стола, не доев. Поставил тарелку в мойку и вышел. Я слышала, как щёлкнула дверь балкона.
Вечером, когда свекровь легла спать, я зашла к мужу в комнату.
— Почему ты молчишь? — спросила я.
— О чём?
— О том, что происходит за столом. О том, что твоя мать меня унижает.
Он лежал на кровати с телефоном, даже не поднял головы:
— Она не унижает. Она просто говорит, что думает.
— А ты что думаешь?
Он помолчал.
— Борщ правда был жидковат.
Я стояла и смотрела на него. На этого человека, с которым прожила пять лет. Который когда-то приносил мне кофе в постель и говорил, что я лучше всех готовлю омлет.
— Понятно, — сказала я и вышла.
Следующие дни я готовила молча. Варила, жарила, запекала. Свекровь находила изъяны в каждом блюде: котлеты суховаты, картошка недосолена, салат слишком острый. Дмитрий кивал, соглашался, иногда добавлял своё. Я перестала садиться с ними за стол. Ела позже, когда оставалась одна на кухне.
Однажды утром Галина Васильевна вошла на кухню, когда я мыла посуду.
— Знаешь, Лен, — начала она, — я не хочу, чтобы ты думала, что я к тебе плохо отношусь.
Я продолжала тереть сковородку.
— Просто я переживаю за сына. Он у меня один. И я хочу, чтобы ему было хорошо.
— Ему хорошо, — сказала я, не оборачиваясь.
— Хорошо? — она присела на табурет. — Он похудел. Устаёт. На работе аврал, дома — недоваренная еда.
Я выключила воду и обернулась:
— Галина Васильевна, вы хотите сказать, что во всём виновата я?
— Я хочу сказать, что ты могла бы постараться больше. Ты же жена. Это твоя обязанность.
— Обязанность?
— Ну да. Готовить, убирать, создавать уют. Мужчина должен приходить домой и отдыхать, а не думать, что там опять не так.
Я посмотрела на неё. На эту женщину, которая занимала чужую квартиру, чужую жизнь, и считала, что имеет право учить.
— Знаете, что я думаю? — сказала я тихо. — Я думаю, что вы просто боитесь остаться одна. И поэтому делаете всё, чтобы ваш сын не был счастлив со мной. Потому что если он будет счастлив, вы станете не нужны.
Она побледнела. Встала.
— Как ты смеешь?
— Я смею, — я шагнула ближе. — Потому что это мой дом. Мой стол. И я устала, что за моим столом меня же и унижают.
Галина Васильевна молчала. Потом развернулась и вышла.
Вечером Дмитрий пришёл с работы мрачный.
— Мама сказала, что ты её оскорбила, — бросил он, даже не разувшись.
— Сказала правду, — ответила я. — Это не одно и то же.
— Она старый человек. Ей тяжело.
— Мне тоже тяжело.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то странное:
— Тебе? Ты молодая, здоровая. У тебя всё впереди.
— Именно, — я кивнула. — Всё впереди.
Он не понял. Или не захотел понять.
Свекровь съехала через неделю. Сказала, что поживёт у сестры, «пока тут обстановка не наладится». Дмитрий обвинял меня, говорил, что я выгнала родного человека. Я не спорила. Просто достала швейную машинку из угла и поставила в освободившейся комнате.
Заказы пошли быстро. Оказалось, что за восемь месяцев клиенты не забыли меня. Я шила по вечерам, иногда до полуночи. Дмитрий молчал, уткнувшись в телефон. Мы почти не разговаривали.
Однажды он спросил:
— Ты правда думаешь, что мама тебя унижала?
Я подняла голову от строчки:
— А ты правда думаешь, что нет?
Он не ответил.
Сейчас мы всё ещё живём вместе. Свекровь звонит каждый день, Дмитрий ездит к ней по выходным. Я готовлю только для себя. Он ест полуфабрикаты или заказывает доставку. Иногда смотрит на мою тарелку и отводит взгляд.
А я шью. И думаю о том, что швейная машинка занимает теперь целую комнату, и это правильно. Потому что место, которое ты отдаёшь, редко возвращается пустым. Обычно оно заполняется чем-то чужим — чужими претензиями, чужими правилами, чужим молчанием.
И ещё я думаю, что борщ тогда был хорош. Просто не для тех людей.