Галина Петровна прижала пальцы к вискам и прикрыла глаза. Я замерла на пороге с пакетами, а Серёжа уже сбрасывал куртку в прихожей.
— Мам, ты чего? — он шагнул к ней, и я увидела, как свекровь чуть заметно улыбнулась, не открывая глаз.
— Да так, голова разболелась. И давление, наверное, поднялось. Сейчас полежу немного.
Я поставила пакеты на пол. В третий раз за два месяца. Каждый наш приезд начинался одинаково: только переступим порог — и у Галины Петровны либо мигрень, либо сердце прихватит, либо ноги отнимутся. А дальше — три дня беготни с таблетками, измерением давления и тихими причитаниями: «Не хотела вас обременять, сами справимся».
— Может, врача вызвать? — спросила я, зная ответ.
— Что ты, Леночка. Просто устала очень. Сережа, принеси мне каптоприл из аптечки.
Серёжа метнулся в ванную. Я осталась стоять с пакетами, в которых лежали продукты на праздничный стол — мы приехали отмечать день рождения свёкра. Галина Петровна приоткрыла один глаз и посмотрела на меня. Всё было в этом взгляде: и торжество, и вызов, и что-то вроде азарта.
— Ты иди, располагайся, — прошептала она. — Я тут полежу.
Я кивнула и пошла на кухню. Разложила продукты, поставила чайник. Из комнаты доносился голос Серёжи — он что-то говорил матери, та отвечала слабым голосом. Владимир Иванович, свёкор, сидел в своём кресле у окна и читал газету. Он поднял глаза, когда я вошла.
— Опять? — тихо спросил он.
— Угу.
Он вздохнул и снова уткнулся в газету. Владимир Иванович никогда не лез в эти игры. Он словно научился быть невидимым в собственном доме, и я его понимала — после тридцати пяти лет брака он просто устал.
Серёжа появился на кухне через десять минут.
— Мам говорит, что не сможет готовить. Ты не против сама? Я помогу.
— Серёж, — я обернулась к нему. — Ты правда не видишь?
— Что?
— Что каждый раз, как мы приезжаем, у твоей мамы вдруг начинаются проблемы со здоровьем. Ровно в тот момент, когда мы входим в дверь.
Он нахмурился.
— У неё реально давление скачет. Ей шестьдесят два года, Лен.
— Ей шестьдесят два, но в остальное время она на огороде вкалывает по восемь часов и в баню ходит. А мы только приедем — всё, лежит пластом.
— Ты хочешь сказать, что она притворяется?
Я замолчала. Говорить прямо было опасно — Серёжа не умел слышать про мать ничего, кроме хорошего. Он был единственным сыном, поздним ребёнком, вся её жизнь вращалась вокруг него. А я появилась три года назад и разрушила идеальную картину.
— Я хочу сказать, что странно это, — ответила я. — И что мне надоело каждый приезд превращать в больничную палату.
Серёжа сжал губы.
— Я помогу тебе с готовкой, — сказал он и вышел.
Я резала салат и думала о том, как это началось. Первый раз — когда мы приехали познакомить родителей. Тогда у Галины Петровны внезапно заболело сердце, и весь вечер мы провели, обсуждая кардиологов и лекарства. Второй раз — на Новый год. Она упала на ровном месте и повредила колено. Лежала на диване, а я накрывала стол одна. Третий, четвёртый, пятый — каждый раз новая болезнь, новая причина, чтобы Серёжа метался вокруг неё, а я чувствовала себя лишней.
К вечеру пришли гости — сестра Владимира Ивановича с мужем, соседи, друг детства свёкра. Галина Петровна выплыла из комнаты в нарядном платье, с причёской и лёгким румянцем. Она улыбалась, разливала чай, рассказывала анекдоты. Никакой мигрени. Никакого давления.
Я сидела и смотрела на неё. На то, как она трогает Серёжу за плечо, когда проходит мимо. Как подкладывает ему лучшие куски. Как говорит: «Сынок у меня такой заботливый, представляете, сразу примчался, когда я плохо себя почувствовала».
После ужина я вышла на крыльцо. Было начало мая, вечер пах сиренью и прелой листвой. Я закурила — привычка, от которой не могла избавиться, хотя обещала Серёже.
— Лена.
Я обернулась. Владимир Иванович стоял в дверях.
— Можно?
— Конечно.
Он прикрыл дверь и прислонился к перилам.
— Она не злая, — сказал он негромко. — Просто боится.
— Чего?
— Что её забудут. Что станет не нужна. — Он помолчал. — Серёжа для неё — всё. Она в него вложила себя целиком. А когда ты появилась, она поняла, что больше не главная.
— И поэтому она каждый раз устраивает спектакль?
— Она не специально. Ну, то есть специально, но она сама в это верит. Психосоматика, как говорят врачи. Она правда плохо себя чувствует, когда вы приезжаете. Потому что страх настоящий.
Я затянулась и выдохнула дым в темноту.
— А вы почему молчите?
— Потому что устал, Леночка. Тридцать пять лет я пытался что-то менять. Не вышло. Теперь просто живу рядом.
Он развернулся и ушёл в дом. Я осталась на крыльце одна.
На следующее утро Галина Петровна снова лежала с мигренью. Я собирала вещи, когда она позвала меня.
— Лена, зайди.
Я вошла в комнату. Она лежала на кровати, бледная, с платком на лбу.
— Садись.
Я села на край кровати.
— Ты думаешь, я притворяюсь, — сказала она.
— Галина Петровна...
— Нет, давай честно. Ты же умная девочка, я вижу. Ты думаешь, я нарочно.
Я молчала.
— Может, и нарочно, — она посмотрела в потолок. — Я сама не знаю уже. Голова правда болит. И сердце. Но, может, оттого, что вы приезжаете и уезжаете, а я остаюсь. И каждый раз думаю: а вдруг в следующий раз не приедете?
— Мы будем приезжать.
— Серёжа будет. А ты хочешь, чтобы он выбрал: или я, или ты.
Я вздрогнула.
— Я никогда...
— Не надо. Я знаю, как это работает. Я сама была невесткой. — Она повернула голову ко мне. — Только моя свекровь была злая по-настоящему. А я просто старая дура, которая боится остаться одна.
Я не знала, что ответить. Мне было её жалко и противно одновременно. Жалко — потому что она говорила правду. Противно — потому что она использовала эту правду как оружие.
— Стоит нам приехать, как у вас сразу давление и мигрень, — я услышала собственный голос, спокойный и чёткий. — Хватит ломать комедию, Галина Петровна. Вы не умрёте, если я буду рядом с Серёжей. Но он устанет разрываться между нами. И тогда вы останетесь одна по-настоящему.
Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Я встала.
— Я не враг вам. Но и в жертвы играть не буду.
Я вышла из комнаты. Серёжа стоял в коридоре — он слышал.
— Лен...
— Поехали, — сказала я.
Мы ехали домой молча. Серёжа сжимал руль, я смотрела в окно. Где-то на половине пути он сказал:
— Она позвонила. Попросила прощения.
Я повернулась к нему.
— И?
— И сказала, что в следующий раз постарается вести себя нормально. — Он глянул на меня. — Не обещала, но постарается.
Я кивнула. Мы оба понимали, что ничего не изменится за один разговор. Что в следующий приезд, может быть, будет новая болезнь, новый повод. Или, может, нет. Может, Галина Петровна правда попробует. Или я научусь не реагировать. Или Серёжа наконец перестанет метаться между нами.
Я не знала. Никто не знал.
Но хотя бы мы перестали притворяться, что не видим, что происходит.