Карта лежала в моей сумке, в потайном кармане, куда я складывала всё важное. Зарплатная, с той самой премией, которую я выбивала полгода.
— Лен, а где твоя карта? — Серёжа спросил это так, будто интересовался, где соль.
Я замерла с пакетами в руках. Только что вернулась из магазина, потратила наличные, которые нашла в кошельке.
— В сумке. А что?
— Я её маме отдал. Её с работы уволили, нужны деньги на первое время.
Пакеты выскользнули. Яблоки покатились по полу, одно — прямо к его ногам.
— Ты что сделал?
— Ну, мам же без работы осталась. Ей надо на коммуналку, на еду. Ты же понимаешь.
Он поднял яблоко, протянул мне. Лицо спокойное, даже удивлённое моей реакцией.
— Серёж, там девяносто три тысячи. Моя премия. За проект, над которым я пахала четыре месяца.
— Ну и что? Мама вернёт, когда устроится. Ты же не жадная.
Жадная. Это слово он произнёс так легко, будто речь шла о последнем куске торта.
Я опустилась на стул. В голове пульсировало: девяносто три тысячи, премия, моя карта, без спроса.
— Ты хотя бы спросить мог.
— Да ладно тебе. Семья же. Мама в трудной ситуации, а ты из-за каких-то денег переживаешь.
Из-за каких-то денег. Я вспомнила, как сидела над презентацией до трёх ночи, как защищала бюджет перед директором, как он наконец кивнул: «Заслужила».
— Когда она вернёт?
— Ну, как устроится. Месяц, два... Лен, ты чего? Мы же не нищие, проживём.
Мы. Как будто я не одна платила за интернет в прошлом месяце, потому что у него «временные трудности».
— Дай мне её телефон.
— Зачем?
— Хочу поговорить.
Он поморщился, но телефон достал. Я набрала номер. Длинные гудки, потом знакомый голос:
— Алло, Серёженька?
— Здравствуйте, Нина Петровна. Это Лена.
Пауза. Слышно было, как она переключилась с милого воркования на настороженность.
— А, Лена. Слушаю.
— Серёжа сказал, вас уволили. Мне очень жаль. Скажите, когда вы планируете вернуть деньги с карты?
— Какие деньги?
У меня похолодело в груди.
— Девяносто три тысячи. С моей зарплатной карты.
— Деточка, это Серёжа мне дал. Из вашего семейного бюджета. Я даже не знала, что это твоя карта. Он сказал, что вы вместе решили помочь.
Я посмотрела на мужа. Он отвернулся к окну.
— Понятно. Значит, вы не собираетесь возвращать?
— Лена, ну ты же понимаешь, мне сейчас не до того. Я без работы. Ты молодая, ещё заработаешь, а мне уже предпенсионный возраст, кто меня возьмёт?
— Нина Петровна, вас уволили или вы сами ушли?
Тишина. Долгая.
— Какая разница? Мне там платили копейки, я решила поискать что-то достойное. Но это требует времени.
Значит, сама. Я положила трубку.
— Твою мать не увольняли.
— Ну, формально она сама, но её вынудили...
— Серёж. Она сама ушла. И ты отдал ей мою премию, не спросив, соврал мне и ей. Зачем?
Он наконец повернулся. Лицо растерянное, почти детское.
— Она просила. Сказала, что ей нужно на первое время, пока не найдёт новое место. Я не мог отказать.
— А мне мог не сказать правду?
— Я знал, что ты не дашь.
Вот оно. Честность, пробившаяся сквозь слои оправданий.
— И ты решил, что проще украсть?
— Какое украсть? Мы же семья, у нас всё общее.
— У нас ничего общего, Серёж. У тебя долг передо мной в сто двадцать тысяч, которые ты брал «на месяц» и не вернул. У меня — моя зарплата, которую я зарабатываю сама.
— Ты что, считаешь?
В его голосе прозвучало искреннее возмущение. Будто я совершила что-то неприличное.
— Теперь буду.
Я встала, подняла яблоки, убрала продукты. Руки дрожали, но я заставила себя двигаться медленно, чётко. Серёжа стоял посреди кухни, растерянный.
— Лен, ну ты чего? Из-за денег ссориться... Это же мама.
— Это моя работа. Моё время. Мои нервы. И моё право решать, кому и сколько давать.
— Ты эгоистка.
Я обернулась. Он смотрел с обидой, почти с презрением.
— Возможно. Но я эгоистка, которая платит за эту квартиру, за интернет, за продукты. А ты — заботливый сын, который распоряжается чужими деньгами.
Он ушёл хлопнув дверью. Я осталась одна на кухне, где пахло яблоками и чем-то горьким — то ли несвежим маслом, то ли моей собственной глупостью.
Вечером я поменяла все пароли, заблокировала карту, заказала новую. Написала Нине Петровне: «Жду возврата денег до первого числа. Реквизиты вышлю». Она прочитала, не ответила.
Серёжа вернулся поздно, лёг молча. Я лежала рядом, смотрела в потолок и думала: когда именно я согласилась, что моё — это наше, а его проблемы — это мои?
Утром он попытался обняться, я отстранилась.
— Долго дуться будешь?
— Я не дуюсь. Я жду деньги.
— Лен, ну мама не вернёт. Ты же понимаешь. Ей правда тяжело.
— Тогда вернёшь ты.
— У меня нет таких денег.
— Тогда будешь отдавать частями. Каждый месяц. Пока не вернёшь всё.
Он засмеялся. Нервно, но засмеялся.
— Ты серьёзно? Мы же муж и жена.
— Именно поэтому. Муж не крадёт у жены. И не врёт.
Он ушёл на работу сердитый. Я заварила кофе, села у окна. За стеклом моросил дождь, по подоконнику ползла божья коровка — странно яркая в сером утре.
Нина Петровна так и не ответила. Серёжа неделю ходил мрачный, потом вдруг сказал:
— Ладно. Буду отдавать по десять тысяч.
— Когда первый взнос?
— После зарплаты.
Зарплату он получил, отдал пять тысяч.
— Это половина.
— Лен, ну у меня расходы...
— Тогда девять месяцев вместо девяти. Твой выбор.
Он смотрел на меня, будто видел впервые. Может, так и было.
Деньги я получила через год. Последние пять тысяч он принёс молча, положил на стол и ушёл к маме — «на выходные».
Я сидела на той же кухне, держала купюры в руках и думала: а стоило ли? Год войны за собственные деньги, год молчания и счётов. Но когда я посмотрела на себя в тёмном экране телефона, то увидела не обиженную жену, а женщину, которая просто перестала делать вид, что всё нормально.
Божья коровка давно улетела. А я всё ещё здесь, на своей кухне, с деньгами, которые вернула сама.