В маленькой парикмахерской царила тишина – глубокая и торжественная, как в старинной библиотеке. Но покой был недолгим: в дверях, словно спасаясь от невидимого урагана, возникла мадемуазель Грета. Ее вид мгновенно приковал к себе взгляды – наряд женщины представлял собой торжество хаоса, будто она одевалась в темноте, хватая первые попавшиеся вещи.
На ней красовалось асимметричное платье: одна сторона пылала пурпуром, другая – отливала изумрудом, а рваные края подола добавляли образу диковатой свободы. Поверх этого безумия мадемуазель накинула винтажный желтый жакет с массивными пуговицами – вещь с историей, явно позаимствованную из бабушкиного сундука.
Эксцентричный ансамбль дополняли разноцветные носки и сандалии, усыпанные дерзкими блестками. Голову мадемуазели венчала пестрая бандана с причудливым узором.
– Я знаю, что ты прячешь, Грета, – прошептала бандана с доверительной улыбкой, – но не бойся, я сохраню твой секрет.
В руках мадемуазель сжимала сумку с тропическим принтом, а на запястьях гремели разнокалиберные браслеты.
– Мы как оркестр, играющий в разных тональностях! – смеялись украшения, объявляя манифест абсолютной индивидуальности.
Одним энергичным движением Грета сорвала бандану. На свет явилось гнездо из спутанных, взъерошенных волос, отчаянно нуждавшихся в руках мастера. В глазах женщины решимость мешалась с едва уловимой паникой.
– Здравствуйте! – выпалила она, и в ее голосе надежда граничила с истерикой. – Мне нужно что-то радикальное! Я хочу, чтобы мужчины сворачивали шеи, оборачиваясь мне вслед. Сделайте меня неотразимой!
Парикмахер, обаятельный молодой человек с невозмутимой улыбкой, понимающе кивнул. Он не первый раз принимал Грету и знал: сегодня его ждет не просто стрижка, а сеанс психоанализа вперемешку с театральным перформансом. Мадемуазель впорхнула в кресло, и он затянул на ее шее пеньюар, который явно едва сдерживал ее кипучую энергию.
– Ну что ж, мадемуазель, – начал он, поймав ее взгляд в зеркале. – Как насчет огненно-красного? Этот оттенок добавит страсти и дерзости. Будете выглядеть сногсшибательно.
– О, страсть! – Грета просияла. – Хочу быть как героиня любовного романа: загадочной, притягательной, роковой! Знаете, стрижка для меня – как мужчина: всегда тянет на новенькое. Подруга твердит, что длинные волосы – это магнит для кавалеров, залог успеха и все в таком духе… Но я больше не могу ждать! Хочу коротко, как у той знаменитой актрисы… ну, вы знаете… в том фильме… как его… в общем, вы меня поняли!
Мастер улыбнулся, принимая правила игры, и взялся за ножницы. Вскоре по залу разлился резковатый аромат краски, а Грета, почуяв привычную атмосферу доверия, тут же перешла к главному – к хронике своих сердечных драм.
– Представьте себе, – начала она, понизив голос до драматического шепота, – вчера на свидании этот господин заявил, что я напоминаю ему кошку! Вот как это понимать? Оскорбление или сомнительный комплимент? – Она картинно закатила глаза, пряча за этим жестом искреннее любопытство.
Парикмахер, виртуозно скрывая иронию, ответил:
– Уверен, он имел в виду вашу таинственность и грацию. Кошки ведь гуляют сами по себе и притягивают взгляды, не так ли?
Грета мечтательно вздохнула, но тут же вскинула подбородок:
– И все же я предпочла бы быть не просто кошкой, а львицей! Сильной, гордой светской львицей, которая всегда в центре внимания!
Едва эти слова сорвались с ее губ, как заработала неконтролируемая Гретина фантазия. Стены уютной парикмахерской поплыли, растворяясь в золотистом мареве. Зеркало вытянулось в массивную колонну, а запах краски сменился ароматом дорогого парфюма и выдержанного шампанского.
Грета обнаружила себя в центре пафосного столичного ресторана. Вокруг, в облаках кружев и блеске бриллиантов, восседали признанные королевы света. Они лениво обсуждали сплетни, но Грета знала: негласным лидером здесь была она. Ее экстравагантность не нуждалась в представлении, а количество недругов лишь подчеркивало масштаб личности.
Поодаль, сдерживаемые охраной, суетились папарацци. Почувствовав себя истинной царицей вечера, Грета поднялась из-за столика. Она поправила свой асимметричный наряд и, одарив фотографов высокомерной улыбкой, бросила:
– Ну что, господа? У кого из вас хватит таланта сделать мой идеальный портрет?
Камеры взорвались каскадом вспышек. Но стоило Грете заметить, что пара объективов посмела отклониться в сторону ее спутниц, как ее голос зазвучал подобно удару бича:
– Эй! Я здесь! Смотрите на меня! Я не просто женщина, я – львица!
– Понимаем, мадемуазель, – не растерялся один из корреспондентов, – но у нас тут, кажется, ресторан, а не сафари!
Зал взорвался смешком, и Грета почувствовала, как внутри закипает ярость. Но последней каплей стал голос местного поэта, долетевший из дальнего угла зала. Шепот был едва слышным, но в ушах Греты он прогрохотал набатом:
– «Сердце львицы – взор волчицы! Пластика кошки – душа как у мошки!»
В ту же секунду мир вокруг Греты замер. Сердце забилось в диком, первобытном ритме, а взгляд стал острым, как лезвие ножа. Воздух задрожал от ее внутреннего рыка. Тело начало стремительно меняться: дорогое платье поползло по швам, словно мокрая бумага, а волосы на глазах превращались в густую золотистую шерсть.
Толпа в ужасе отшатнулась. Папарацци застыли, выронив камеры: перед ними была уже не светская львица, а самая настоящая, из семейств кошачьих.
Грета, блеснув янтарными, пронизывающими глазами, издала грозный рык, от которого зазвенел хрусталь. В этом зверином теле она обрела свободу, которую никогда не давали ей корсеты и общественные приличия. Взгляд ее зафиксировал цель: папарацци. В ее новом мире они были не просто назойливыми репортерами, а угрозой ее первобытной власти.
Будто в замедленной съемке, львица сорвалась с места. Ее мощные лапы касались мраморного пола так грациозно, что это походило на смертоносный танец. Фотографы не успели даже вскрикнуть. Прыжок – и зал сотряс звук, напоминающий удар грома.
Грета, наконец сбросив цепи светских условностей, ощутила, как подлинная натура наполняет ее мышцы раскаленным свинцом. Она в мгновение ока загрызла того самого наглеца, шутившего про сафари, – в ее воображении это выглядело как триумф справедливости. Остальные в панике кинулись к выходу, опрокидывая столики и заливая шампанским свои дорогие костюмы.
Когда в ресторане воцарилась тишина, львица, усталая, но бесконечно удовлетворенная, оглядела пустое пространство. Маски были сорваны. Грета была свободна!
– …Мадемуазель? Мадемуазель Грета, вы меня слышите? – мягкий голос парикмахера пробился сквозь золотистый туман.
Грета вздрогнула и моргнула. Ресторан исчез. Вместо окровавленного папарацци у ее ног лежали лишь пряди состриженных волос. Она сидела в кресле, сжимая подлокотники так сильно, что костяшки пальцев побелели.
– Ой… – выдохнула мадемуазель. – Да… я здесь. Просто… слишком ярко представила себе это сафари.
Парикмахер улыбнулся:
– Ну, судя по вашему взгляду, охота прошла успешно. Желаете лак сильной фиксации, чтобы «львица» не превратилась обратно в кошку до самого вечера? Кстати, чем же закончилось свидание? Ну, с тем любителем сомнительных комплиментов. Не томите.
– О, это была катастрофа! – Грета горестно всплеснула руками под пеньюаром. – Он дезертировал прямо посреди ужина. Стоило мне попросить совета по выбору обоев для спальни, как он сорвался, пробормотал что-то о «срочном звонке» и исчез в ночи. Представляете? Какое малодушие!
Мастер подавил смешок, продолжая работу. Каждый раз, когда лезвия смыкались у лица Греты, она вздрагивала, будто над ней заносили карающий меч.
– Ой! А я не стану похожа на мальчишку? – вдруг затрепетала она, провожая взглядом падающие на пол локоны. – Если я превращусь в сорванца, мне точно суждено одиночество!
– Спокойно, – невозмутимо отозвался мастер. – Я стригу так, что мужчины будут укладываться перед вами ровными рядами.
– Ах, мечта! – Грета снова закатила глаза, погружаясь в грезы. – Хотя, если они все повалятся к моим ногам, возникнет проблема: а что с ними дальше делать?
Парикмахер рассмеялся, и в этот момент работа была окончена. Грета впилась взглядом в зеркало и ахнула:
– Боже мой! Я же выгляжу как... как настоящая звезда!
– О да, – подхватил мастер, – как сверхновая, которая только что взорвалась, ослепляя все живое в радиусе километра.
Грета залилась колокольчиком. В воображении она уже дефилировала по проспекту в образе богини. Каждый новый локон, будто живой, кокетливо играл с солнцем, а прохожие мужчины, словно пораженные невидимым лучом, эффектно валились на тротуар. Это было грандиозное шоу, где Грета – прима, а ее новая прическа – магический артефакт, покоряющий города.
Один из воображаемых джентльменов, тщетно пытаясь подняться, окончательно запутался в собственных ногах. Сминая шляпу, он восторженно пробормотал: «Мадемуазель, я готов на все, лишь бы прикоснуться к вашему... стилю!»
Грета, поправив выбившийся локон, одарила его лукавым взглядом: «О, сударь, это всего лишь укладка. Но если желаете, я могу научить вас падать и вставать с изяществом. В этом искусстве я – настоящий гуру!»
В этот момент реальность и грезы пересеклись: в парикмахерскую вошел симпатичный молодой человек. Он замер на пороге, завороженный огненным вихрем ее новых волос.
– Вы просто великолепны, мадемуазель! – выдохнул он, забыв, зачем пришел.
Грета победно покосилась на мастера и прошептала:
– Ну, что я говорила? Настоящий магнит!
Парикмахер, эффектно встряхнув пеньюар, подмигнул ей на прощание:
– Теперь вам остается лишь выбирать, кому из них помогать подняться.
Грета расцвела. Подхватив свою сумку с ананасами, она направилась к выходу, но, поравнявшись с незнакомцем, замедлила шаг.
– Сударь, – пропела она с обезоруживающим вызовом в глазах, – не хотите ли помочь даме выбрать обои для спальни?
Грета вышла из парикмахерской, и город, до этого серый и суетливый, словно расступился перед ней, как джунгли перед королевой. Новая стрижка – дерзкая, огненно-рыжая, с рваными прядями – казалась ей не просто прической, а настоящим шлемом амазонки.
Она шла по тротуару, и цокот ее каблуков отдавался в воздухе уверенным ритмом. Прохожие действительно оборачивались. Кто-то замирал с открытым ртом, кто-то улыбался, а один почтенный господин чуть не выронил газету, засмотревшись на этот вихрь энергии в желтом жакете.
– Рычит! – прошептала Грета сама себе, поправляя сумку с ананасами. – Моя душа наконец-то рычит!
Она направилась в ближайший магазин товаров для дома. Ей больше не нужны были советы трусливых мужчин, сбегающих со свиданий. Она точно знала, какой должна быть ее спальня.
В отделе обоев было людно, но стоило Грете появиться в проходе, как консультант – меланхоличный юноша в очках – выронил рулон «пастельного бежа».
– Мадемуазель... – выдохнул он, завороженно глядя на ее пылающую шевелюру. – Чем я могу...
– Никакого бежа! – отрезала Грета, картинно вскинув подбородок. – Покажите мне что-нибудь дерзкое. Золото на черном? Или, может быть, изумрудные джунгли? Я обустраиваю логово для львицы, а не келью для монашки!
Юноша, внезапно преобразившись и сбросив сонливость, бросился к дальним стеллажам. В этот момент за спиной Греты раздался тихий, до боли знакомый голос:
– «Взгляд – как пламя, шаг – как гром... Кто впустил пожар в наш дом?»
Грета резко обернулась. У витрины стоял тот самый «местный поэт» из ее видения – в помятом пиджаке и с растрепанными чувствами в глазах. Он смотрел на нее так, будто увидел ожившую музу, которая только что сошла с пьедестала и собирается его съесть.
– Это вы? – Грета прищурилась, и в ее глазах мелькнула та самая львиная искра. – Тот, кто рифмует кошек с мошками?
Поэт побледнел, затем покраснел и, прижав к груди блокнот, пролепетал:
– Я... я никогда не видел такой... такого стихийного очарования. Позвольте мне... помочь вам с обоями? Я мастер подбирать оттенки к характеру!
Грета окинула его оценивающим взглядом, от которого у бедняги подкосились колени. Она вспомнила свою фантазию в кресле и того папарацци, которого она загрызла. Этот был другим – он не смеялся, он преклонялся.
– Ну что ж, – Грета величественно протянула ему руку, – заходите, мастер слова. Но предупреждаю: подле меня выживают только самые смелые львы.
Поэт засеменил к ней, на ходу записывая что-то в свой блокнот. Магнит сработал. Охота только начиналась.
Они зарылись в рулоны обоев, как археологи в поисках сокровищ. Поэт, которого мадемуазель назвала про себя Мошкой, предлагал варианты с такой страстью, будто от цвета стен в спальне Греты зависела судьба мировой литературы.
– Посмотрите на этот глубокий винный оттенок! – восклицал он, разворачивая полотно. – Это же застывшее пламя, это бархат ночи в Риме! Он подчеркнет огонь ваших волос и... и опасный блеск в глазах!
Грета прищурилась, прикладывая лоскут к своему жакету:
– Слишком драматично, дружок. Я не собираюсь устраивать там склеп для трагических муз. Мне нужно что-то... хищное. Чтобы утром, открывая глаза, я чувствовала: весь мир – мой престол!
В итоге выбор пал на вызывающий принт: огромные золотые листья монстеры на темно-изумрудном фоне. «Джунгли в полночь», – торжественно объявила Грета.
Когда они вышли из магазина, Мошка, нагруженный тяжелыми рулонами, выглядел как побитый, но счастливый оруженосец.
– Позвольте мне... проводить вас? – с надеждой спросил он. – Я мог бы помочь с поклейкой. Я, правда, поэт, а не маляр, но ради вас готов превратить стихи в клейстер!
Грета остановилась и медленно повернулась к нему. В лучах закатного солнца ее новая стрижка сияла, как корона. Она посмотрела на его сбитый галстук, на восторженный взгляд и вдруг рассмеялась – тем самым львиным, свободным смехом, который больше не прятала под банданой.
– Сударь, – пропела она, забирая у него один рулон, – клеить обои с поэтом – это либо начало великой любви, либо конец моего уютного дома. Но знаете что? Рискнем! Только пообещайте: никаких стихов про мошек. Отныне в моем присутствии – только оды львицам!
Они зашагали по вечернему городу. Мадемуазель больше не была «странной женщиной в пестром наряде». Она была силой природы, за которой, спотыкаясь о собственные ноги, послушно следовало вдохновение в помятом пиджаке.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.