Они познакомились, когда им обоим было по двадцать три. Он — инженер на заводе, спокойный и основательный, она — яркая, смешливая экономист в торговой фирме. Через год поженились, еще через два родился Сережка, а потом, погодки, появилась Анечка. Жили в своей двушке, доставшейся ему от бабушки, небогато, но дружно. Он любил возиться с детьми, мастерить им игрушки из дерева, читать на ночь сказки. Она вела хозяйство, пекла по выходным пироги и смотрела на него с такой благодарностью и нежностью, что у него каждый раз сердце заходилось от счастья.
Восемь лет пролетели как один миг. А потом всё изменилось.
Это началось незаметно. Сначала она просто задерживалась на работе на полчаса-час. Потом стали появляться «корпоративы» и «пятничные посиделки с коллегами». Он не препятствовал, понимал, что ей нужно общение, что она устала сидеть с детьми. Он сам старался брать на себя больше домашних забот, чтобы ей было легче. Но «посиделки» становились всё чаще. Она приходила поздно, пахнущая вином и чужими духами, глаза ее блестели как-то лихорадочно, а на его вопросы она отмахивалась: «Не начинай, я устала. Это просто работа».
Он чувствовал, как между ними вырастает стена. Она перестала рассказывать о том, что происходит у нее в отделе. Перестала смеяться его шуткам. В постели между ними давно уже была холодная пустота, которую она объясняла усталостью. Он сходил с ума от ревности и неизвестности. Ловил себя на том, что принюхивается к ее вещам, проверяет телефон (который она теперь всегда блокировала). Ему было стыдно, но поделать с собой ничего не мог.
Решающий вечер наступил в четверг. Она накрасилась ярче обычного, надела новое платье, которое он раньше не видел, и сказала, что у них «важные переговоры с ужином». Он посмотрел на нее и вдруг понял, что если не узнает правду сейчас, то просто сойдет с ума.
— Я сегодня пораньше смену закончу, — соврал он матери, когда вез к ней детей. — Посидите с ними? Работы много.
Мама, почуяв неладное, только вздохнула и кивнула.
Он припарковал старенькую «Ладу» недалеко от офиса жены и стал ждать. Было холодно, он завел машину, чтобы погреться, и слушал, как стучит его собственное сердце. В половине девятого из дверей бизнес-центра вышла она. Не одна. Рядом с ней шел высокий седой мужчина в дорогом пальто. Начальник, которого она пару раз упоминала. Он шел слишком близко к ней, а она, его жена, мать его детей, смотрела на него снизу вверх и улыбалась так, как не улыбалась ему уже много лет.
Они сели в сверкающий черный джип. Он поехал за ними. Они зашли в дорогой ресторан в центре. Он остался на улице, глядя через большое окно, как она пьет вино, как касается руки своего спутника, как склоняет голову к его плечу, слушая что-то. Он простоял там почти два часа, превратившись в соляной столп.
Потом они вышли, сели в машину и поехали. Он снова последовал за ними, надеясь на чудо, на то, что она просто попросит подвезти ее до дома. Но джип проехал мимо их поворота и остановился у элитной новостройки в спальном районе. Он видел, как они вошли в подъезд. И не вышли.
Он сидел в машине до двух часов ночи. В голове была звенящая пустота. Потом он завел мотор и поехал к матери за детьми. Забрал их спящих, отвез домой, уложил. А когда в третьем часу хлопнула входная дверь, он сидел на кухне с чашкой давно остывшего чая.
Она вошла, на цыпочках, думая, что все спят. Увидела его и вздрогнула.
— Ты чего не спишь? Напугал.
— Где ты была? — спросил он тихо.
— На работе, я же сказала. Переговоры затянулись, — голос ее был ровным, но рука потянулась к выключателю, чтобы зажечь свет.
— Не ври, — так же тихо сказал он. — Я всё видел. Ресторан. И этот дом.
Она замерла. На лице ее промелькнула тень, но не стыда, а досады. Досады, что попалась.
— Ты следил за мной? — голос ее стал злым и колючим. — Ты вообще в своем уме? Ты превратился в параноика! Ты думаешь, легко жить с тобой? С твоей вечной экономией, с твоими детскими криками, с твоей унылой работой? Ты меня похоронил заживо в этой убогой квартире! А он… он дал мне почувствовать себя женщиной! Живой!
Он смотрел на нее и не узнавал. Куда делась та смешливая девушка? Перед ним стояла чужая, озлобленная тетка, которая выплескивала на него всю ту боль, что копилась в нем самом.
— Я тебя похоронил? — переспросил он. — Я вкалывал как проклятый, чтобы вы ни в чем не нуждались. Я ночами не спал с детьми, пока ты отдыхала. Я для тебя всё…
— Всё? — перебила она. — Ты дал мне эту убогую жизнь! А я хочу другой! И не смей меня судить. Ты сам виноват. Ты перестал за мной ухаживать, ты перестал меня замечать. Ты во всем виноват!
Она ушла в спальню и захлопнула дверь. А он так и просидел на кухне до утра.
Развод был скорым и циничным. Она пришла на беседу с адвокатом и сразу заявила:
— Квартира его, добрачная. Делить нечего. Дети? Оставь их себе. Они уже большие, с ними возиться надо, в школу водить, уроки проверять. Мне это не надо. У меня теперь новая жизнь.
Он смотрел на нее и чувствовал не боль, а какое-то оцепенение. Как будто она умерла. Так и случилось. Она подписала все бумаги, забрала свои вещи и ушла. Ушла легко, даже не оглянувшись на детей, которые плакали и спрашивали, куда уехала мама. Сергей, которому было семь, долго не мог простить отцу, что он «прогнал маму». Аня, пятилетняя, просто замкнулась в себе. Он растил их один. Тянул лямку, вставал в шесть утра, чтобы приготовить завтрак, бежал с работы, чтобы успеть в сад и школу, проверял уроки, лечил простуды, ставил елки на Новый год, учил сына забивать гвозди, а дочь — печь блины. О себе он не думал. Мысль о личном счастье казалась кощунственной. Женщины иногда появлялись на горизонте, но, видя его двоих детей и его отстраненность, быстро исчезали. Он никого не винил.
Прошло десять лет. Сергей стал студентом-медиком, серьезным парнем, очень похожим на отца. Аня заканчивала школу, собиралась на дизайнера. Они жили дружно, хоть и небогато. Боль о предательстве матери притупилась, превратилась в старый, заросший травой шрам. Они почти никогда не вспоминали о ней.
Звонок раздался поздним вечером. Номер был незнакомый. Он ответил.
— Алло, — голос был тихий, надтреснутый. Но он узнал его сразу, по сердцу будто полоснули ножом.
— Это я... — сказала она. — Не бросай трубку, пожалуйста.
Он молчал, прижав телефон к уху так сильно, что побелели костяшки.
— Я попала в аварию, — голос ее дрожал. — Год назад. Машину вел... он. Он погиб сразу. А я... я теперь не хожу. Я в инвалидном кресле. Живу одна, в пансионате, денег почти не осталось. Я... я так виновата перед вами. Перед тобой, перед детьми. Я столько лет думала об этом дне... как позвоню. Я не знаю, имею ли я право просить, но... я так хочу их увидеть. Сережу и Анечку. Хотя бы раз. Пожалуйста.
Он слушал и чувствовал странную смесь — старой, въевшейся в душу боли и... чего-то похожего на жалость. Но жалость эта была какой-то мутной, отравленной.
— Где ты? — спросил он глухо.
Она назвала адрес — это был областной центр, километров за триста от них.
— Я... я приеду завтра. Один, — сказал он и положил трубку.
Всю ночь он не спал, вспоминал. Ее смех, ее пироги, то, как она кормила Сережку с ложечки. А потом — ту холодную, чужую тетку, которая кричала на него на кухне.
Утром он сказал детям. Сергей побледнел и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Аня заплакала.
— Пап, я не хочу! Она нас бросила! Десять лет даже не позвонила! Как она могла?
— Я должен поехать, — сказал он. — Просто посмотреть. Вы как хотите.
Он поехал один. Нашел этот унылый пансионат на окраине, пропахший лекарствами и капустой. Увидел ее в инвалидном кресле у окна в холле. Она постарела лет на двадцать. Седая, осунувшаяся, с пустым взглядом. Увидев его, она вздрогнула, по щекам потекли слезы.
— Прости... прости меня, Христа ради, — только и смогла прошептать она.
Он сел напротив. Смотрел на нее и не чувствовал ничего, кроме тяжелой, вязкой пустоты. Жалость, которая шевельнулась в телефоне, исчезла, растворилась при виде этого живого напоминания о годах боли и одиночества. Перед ним сидел чужой, страдающий человек. Но тот человек, который был его женой и матерью его детей, умер для него в ту ночь, десять лет назад. А эта женщина... эта женщина была убийцей той семьи.
Она говорила, говорила, захлебываясь словами, просила прощения, рассказывала, как он (начальник) бросил ее через год, как она осталась одна, как работала, пила, а потом авария. Он слушал молча.
— Можно мне увидеть их? — спросила она наконец, вытерев слезы. — Сереженьку и Анечку? Я их мать все-таки...
Он встал. Ноги были ватными.
— Нет, — сказал он твердо.
— Что? — не поверила она.
— Они не хотят тебя видеть. И я не хочу, чтобы ты их видела. Ты умерла для нас в тот день, когда выбрала чужого мужика вместо собственных детей. Ты убила в них мать. Они отгоревали тебя давно. Не надо им сейчас ворошить эту рану. Ты не мать им. Ты чужая.
— Но я же... я же умираю почти! Я в кресле! Я наказана! — закричала она, вцепившись в подлокотники.
— Твое наказание — это твоя жизнь, — сказал он. — А наша жизнь... у нас всё хорошо. И мы не пустим в нее тебя. Прощай.
Он повернулся и пошел к выходу, чувствуя спиной ее отчаянный взгляд. На улице он остановился, глубоко вздохнул. Солнце светило ярко, щебетали птицы. Он сел в машину и поехал домой, к своим детям, к своей настоящей жизни. Больше она никогда не звонила. А он иногда ловил себя на мысли, что если и вспоминает ту женщину в пансионате, то с холодным недоумением, как давний, плохо пересказанный кем-то чужим сон.