Лариса красила ресницы, когда в ванную комнату влетел муж с телефоном в руке.
— Глеб, твою мать! — Лариса, едва не ткнув себя кисточкой в глаз, зло глянула на его отражение в зеркале. — Я тут, между прочим, занята.
Глеб, высокий, слегка полноватый молодой мужчина с вечно встревоженным выражением круглого лица, на её претензии даже внимания не обратил. Он сунул ей телефон прямо к носу.
— Ты посмотри, что твоя мать пишет.
Лариса отстранилась, проморгалась. На экране светился мессенджер. Сообщение от контакта «Валентина» было длинным, но муж ткнул пальцем в середину: «...не для того я растила дочь, чтобы в старости на хлебе экономить. Ларисонька могла бы и сама догадаться, не маленькая. Я, между прочим, не настаиваю, но если у них есть возможность, а у меня нет, то это называется не иначе как свинство...»
— Это она кому пишет? — Лариса отложила кисточку, вытерла пальцы салфеткой. — Тёте Люсе, что ли?
— Ей самой. Тёте Люся переслала мне скрин, — Глеб принялся тыкать в экран, пролистывая переписку вверх. — Мама твоя уже неделю жалуется, какая ты неблагодарная скотина. Что мы её бросили, что внуков ей не показываем. А теперь, видите ли, намекает, что хорошо бы ей новую стиральную машинку, потому что старая течет, а мы, такие-сякие, даже не предлагаем.
— Глеб, успокойся. — Лариса вздохнула, посмотрела на своё отражение: гладкая кожа, собранные в хвост светлые волосы, под глазами — следы недосыпа. Семь месяцев назад они стали родителями во второй раз, и слово «спокойствие» исчезло из их лексикона. — Она тёте Люсе постоянно жалуется. Тётя Люся — её личный психотерапевт. Ты бы ещё подслушал, о чём они говорят, когда встречаются.
— Лара, она нам вчера принесла банку старых огурцов! — Глеб заходил по маленькой ванной, — Пришла, пока тебя не было, села на кухне, повздыхала, что огурцы последние, сама солила, пока спина позволяла. Потом начала про машинку. Я сразу понял, к чему дело. Она же не просто так приходит! Она всегда приходит с намеками!
— А ты что?
— А я что? Я молчал. Я вообще теперь стараюсь курить уходить, когда она появляется. Потому что знаю: если я открою рот, я скажу что-нибудь такое, о чем мы потом будем жалеть. — Глеб остановился, упер руки в бока. — Лара, я тебя очень прошу. Только не говори, что мы снова должны ей помогать. Ты помнишь, чем кончилось в прошлый раз? Я до сих пор вздрагиваю, когда слово «помощь» слышу.
Лариса, конечно, всё помнила. Хотя прошло уже почти шесть лет. Тогда, с первым ребенком, с Арсением, всё было по-другому. Точнее, всё было хорошо, пока не стало совсем погано.
Валентина, мать Ларисы, женщина энергичная, с громким голосом и привычкой всех вокруг учить жизни, в то время работала в какой-то конторе. Работала она там всю жизнь, и всю жизнь жаловалась на работу. А тут, когда Арсению исполнилось месяцев семь, у неё и вовсе началась черная полоса: сменился директор, нагрянули проверки, старые заслуги пошли прахом.
— Лариса, — говорила она тогда, чуть не плача, сидя на кухне у дочери. — Я так больше не могу. Это не работа, это каторга. Начальник — самодур, молодежь подсиживает, того и гляди, уволят по статье. А мне до пенсии полтора года всего! Полтора года, понимаешь? Если я сейчас уволюсь, я без стажа останусь, без всего. А если уйду в декрет… Лар, ты только подумай. Ты выходи на работу, я сажусь с Арсюшей. Оформляю отпуск по уходу. И потом, ровненько, без нервов, выхожу на пенсию. И никакого тебе самодура, никаких проверок. Красота!
Лариса тогда сомневалась. Во-первых, острой нужды ей выходить на работу не было. Глеб работал начальником цеха на заводе, получал прилично. У него была от родителей двушка в спальном районе, они её сдавали. Во-вторых, Лариса, хоть и была амбициозным логистом, планировала отсидеть с ребенком все три года, как положено. Но мать наседала.
— Ты пойми! — восклицала Валентина, размахивая руками. — Я не просто так прошу. Я тебе жизнь облегчаю! Ты карьеру сделаешь, денег заработаешь. А я с внуком посижу, душой отдохну. Готовить буду, убирать. Вы будете приходить, а у вас всё готово! Ребенок сыт, доволен, в чистоте. Ну чем плохо?
Глеб тогда только плечами пожимал: «Тебе решать, это твоя мать». Он вообще поначалу к теще относился нейтрально, без вражды.
Лариса сдалась. Она вышла на работу, когда Арсению было восемь месяцев. Валентина с радостью оформила уход за внуком и переехала, по сути, к ним в трешку. Лариса с Глебом, чтобы мать не чувствовала себя бесплатной прислугой, положили ей «зарплату» — тридцать тысяч рублей ежемесячно, плюс, естественно, полное содержание. Валентина питалась с ними, пользовалась их продуктами, их машиной, их интернетом. Деньги, которые они платили, она складывала в отдельный конверт и тратила только на себя: на обновки, на косметику, пару раз даже ездила отдыхать в санаторий, пока Лариса с Глебом были в отпуске и сидели с ребенком сами.
Идиллия длилась полтора года. Ровно до того момента, как Валентина Петровна вышла на пенсию. Первый месяц после выхода на заслуженный отдых она еще молчала. А потом началось.
— Знаете, дети, — заявила она как-то вечером, когда Лариса пришла с работы пораньше и застала мать за просмотром сериала на кухне, — я тут подумала. Вы на мне ездите, как на лошади. И домработница, и нянька, и повариха. А платите — смех один.
Лариса опешила.
— Мам, какой смех? Мы тебе тридцать тысяч платим! Плюс ты с нами живешь, не тратишь ни копейки. Ты же себе уже шубу купила и в санаторий ездила!
— Шубу! — фыркнула Валентина Петровна. — Шубу я купила, потому что моя старая совсем никакая стала. А в санаторий я ездила за свои, между прочим. А я тут, между прочим, каждый день с утра до ночи вожусь. Арсюша ребенок активный, за ним глаз да глаз. Я и готовлю, и убираю, и стираю. А вы приходите, как в гостиницу, и никакой благодарности.
— Мы тебе спасибо говорим каждый день! — Лариса начала закипать. — Мы продукты хорошие покупаем, чтобы тебе было из чего готовить! Мы тебе машину даем! Что еще?
— А то, — мать перешла на визгливый тон, — что няни сейчас по пятьдесят тысяч в месяц стоят, и это только сидеть, без готовки и уборки! А я вам за тридцать тыщ весь быт тащу. Считайте, я на вас пашу за копейки. Или поднимайте цену, или я ухожу. Ищите себе няню.
Глеб, который зашел на кухню в разгар скандала, стоял бледный и молчал. Лариса пыталась спорить, доказывать, но мать была непробиваема. Она дала им три дня.
— Три дня, — чеканя каждое слово, сказала Валентина. — Чтоб нашли няню.
Она съехала через три дня, даже не поинтересовавшись, нашли ли они кого-то. А они, конечно, не нашли. Где ж за три дня найти человека, которому можно доверить полуторагодовалого ребенка? Ларисе пришлось брать две недели за свой счет, Глеб уходил на больничный по очереди с ней, они судорожно обзванивали агентства, рассматривали вариант частного детского сада. В итоге нашли садик, хороший, дорогой. Но адаптировать ребенка пришлось ударными темпами, с истериками и слезами. А потом, конечно, начались бесконечные сопли, кашель, больничные. Лариса вымоталась так, как не выматывалась даже в самый тяжёлый послеродовой период. Глеб, видя это, молча злился на тещу. Он тогда впервые назвал её «твоя мать» с таким выражением, что Ларисе стало не по себе.
Через полгода, когда они уже наняли приходящую няню, которая встречала Арсения из сада и водила на кружки, Валентина объявилась сама. Пришла, как ни в чем не бывало, с тортиком, повздыхала, что соскучилась по внуку. Лариса тогда разговаривать с ней не стала, просто закрыла дверь. Не общались они почти год. Потом, постепенно, отношения наладились, но уже на расстоянии вытянутой руки. Валентина больше никогда не оставалась у них ночевать, не жила, приходила только по праздникам и изредка в гости, всегда с намёками, что жизнь у неё, пенсионерки, трудная и скудная. Лариса на намеки не велась, но иногда, если мать жаловалась на здоровье или на сломанную технику, помогала деньгами. Но близости уже не было.
И вот теперь, с появлением второго ребенка, всё пошло по новой. Ксюше исполнилось семь месяцев. Лариса снова была в декрете, но уже настроена решительно: никаких нянь. Она сама. А Валентина Петровна снова начала подбираться.
— Ну посмотри, Лар, — сказала она в прошлый визит, с умилением заглядывая в кроватку к спящей внучке. — Какая красавица. А как тебе тяжело одной! Я же вижу, ты на пределе. И Арсению нужно внимание, и эта на ручках. А я, между прочим, ещё полна сил. Могла бы и помочь. Забирала бы Арсюшу с подготовки, уроки с ним делала, пока вы с Ксюшей гуляете. Ну, или по дому что. За символическую, конечно, плату. Не за спасибо же.
— Мам, спасибо, — сухо ответила Лариса. — Мы справляемся. Арсений на подготовке, а там уроки не задают. А по дому я сама. Глеб помогает.
— Ой, Лариса, — Валентина Петровна обиженно поджала губы. — Гордая очень стала. А я, между прочим, не навязываюсь. Я как лучше хочу. Тебе же легче будет.
— Мам, помнишь, когда ты ушла, и нам пришлось всё срочно организовывать? — не выдержала Лариса. — Вот тогда было тяжело. А сейчас у нас система. И менять я её не намерена.
— Ну-ну, — протянула мать. — Система. А то, что я твоя мать, это уже не в счет? Внуков видеть хочу, а вы меня не пускаете.
— Мы тебя пускаем. Приходи в любое время. Но работать у нас ты больше не будешь. Это не обсуждается.
Тогда, неделю назад, разговор закончился ничем. Валентина обиженно ушла. А теперь, значит, полилась новая порция жалоб тёте Люсе. И намёки про стиральную машину.
— Глеб, — сказала Лариса, закончив красить ресницы и выходя из ванной на кухню, где уже закипал чайник. — Я знаю, что она хочет. Она хочет снова вписаться в нашу жизнь, потому что одной на пенсии скучно и тоскливо. Денег ей не хватает не на жизнь, а на «пармезан», как она говорит. Но я не хочу. Я не хочу снова оказаться в ситуации, когда нам объявят забастовку в любой момент.
— Я тебя полностью поддерживаю, — Глеб налил себе чаю, сыпанул туда три ложки сахара. — Но как ей объяснить? Она же не понимает.
— А ты и не должен объяснять, — вздохнула Лариса, доставая из холодильника сыр. — Это не твой крест. Ты просто молчи в тряпочку, когда она приходит. Я сама буду разговаривать. И машинку я ей, кстати, куплю. Старая и правда течет, я видела, когда в прошлый раз у неё была. Но куплю просто так, как подарок. А не как плату за услуги или ответ на намёки. Пусть знает.
Глеб хотел что-то возразить, но в этот момент из комнаты донесся требовательный плач Ксюши, и разговор пришлось прервать.
Стиральную машину Лариса купила. Сама выбрала, оплатила доставку. Позвонила матери и сухо сообщила, что в субботу привезут новую, старую пусть готовит к выносу. Валентина в ответ рассыпалась в благодарностях, но в голосе сквозило разочарование — подарок нарушал её сценарий, в котором дочь должна была согласиться на её условия.
— Лара, спасибо, доченька! Золотко ты моё! — щебетала она в трубку. — А может, заодно и приедешь? Посидим, чайку попьем. Я пирог испекла. И Ксюшу привези, я её сто лет не видела.
— Мам, в субботу у Арсения соревнования, мы с Глебом едем болеть, — соврала Лариса. Она не хотела ехать. Не хотела сидеть у матери, слушать её вздохи и смотреть на её показную бедность. — В другой раз.
— Ну как знаешь, — голос матери мгновенно потерял теплоту. — Машинкой, значит, откупаешься. Понятно.
Это было сказано с такой обидой, что Лариса, положив трубку, долго сидела и смотрела в одну точку. Ей было неприятно и немножко стыдно. Но здоровый инстинкт самосохранения, кричал: «Не сдавайся, ее иди на поводу. Она опять сядет тебе на шею».
Следующий визит Валентины состоялся через две недели. Она пришла без приглашения, в будний день, ближе к вечеру. Лариса как раз кормила Ксюшу пюре, на кухне был легкий бардак, в раковине мыльная вода, на столе — остатки обеда.
— Ой, а я не вовремя? — пропела женщина, проходя в прихожую и вешая куртку на крючок. — А я мимо шла, думаю, дай загляну, на внучку посмотрю. Здравствуй, Ксюшенька! Здравствуй, моя хорошая!
Она прошла на кухню, чмокнула Ларису в щеку, присела на табурет. Ксюша, завидев бабушку, которую видела редко, насторожилась и спрятала лицо в мамино плечо.
— Не узнает, — констатировала Валентина Петровна с горечью. — Родную бабушку не узнает. А всё потому, что не видимся. Лара, ну сколько можно? Я же не чужая.
— Мам, мы виделись три недели назад, — спокойно ответила Лариса, вытирая Ксюше рот салфеткой. — Просто дети в этом возрасте быстро забывают.
— Да, быстро забывают, — подхватила мать, сверля дочь взглядом. — И взрослые дети, кстати, тоже быстро забывают, кто им жизнь дал. Как там ваша няня? Всё ещё работает? Дорого, поди, берет?
— Нас устраивает, — Лариса встала, посадила Ксюшу в манеж, который стоял тут же, в углу кухни, дала ей игрушку. — Чаю хочешь?
— Хочу, — вздохнула Валентина Петровна. — А перекусить что есть?
— Есть хороший сыр, и колбаса. Всё есть.
— Счастливые вы, — мать снова вздохнула. — А я вот думаю: как же я буду дальше? Машинка у меня теперь новая, спасибо тебе огромное. Но она ж не греет. Сижу одна в своей двушке, как сыч. Здоровье уже не то: то давление скакнет, то поясницу прихватит. А, денег нет на лекарства нормальные.
— Мам, у тебя пенсия нормальная, — напомнила Лариса. — Плюс коммуналка небольшая. На что ты их тратишь?
— Ах, Лара, ты не понимаешь! — всплеснула руками Валентина Петровна. — Это смех, а не пенсия. Мне же и продукты, и одежду, и лекарства. Вот, смотри, — она полезла в сумку и вытащила мятый чек. — Купила мазь от суставов, полторы тысячи. Одна мазь! А их надо курсом мазать. А кремы, а шампуни? Я женщина или кто? Мне же в люди выйти надо, а не в халате засаленном сидеть.
— Ты в санаторий ездила в прошлом году, — сухо заметила Лариса. — Значит, не всё так плохо.
— Санаторий! — Валентина Петровна аж подпрыгнула на табурете. — А вы с Глебом вон какие хоромы отгрохали, ремонт евро, техника вся импортная. И для родной матери у вас ни копейки лишней не найдется?
— Мы тебе машинку купили, — голос Ларисы начал затвердевать. — Ты не помнишь? Неделю назад.
— Машинка — это техника! — отрезала мать. — Это необходимость. А я про другое говорю. Я говорю про внимание, про заботу. Вот у Люси дочь каждый месяц по десять тысяч переводит, просто так, от души. И Люся внуков каждые выходные видит. А я что? Я хуже?
— Я тебе не меньше даю, — Лариса поставила перед матерью чашку с чаем и тарелку с нарезанным сыром. — Просто ты этого не замечаешь.
— А кто тебя рожал? Кто ночей не спал? Теперь, значит, мать не нужна, да?
— Мать нужна, — Лариса села напротив, посмотрела маме в глаза. — Мать нужна, как мать. А не как домработница, не как нянька, не как источник вечных претензий. Ты можешь быть просто матерью и бабушкой? Приходить в гости, радоваться детям, не ныть про деньги и не намекать на помощь? Если можешь — приходи хоть каждый день. Если нет — извини.
— Ах, вот оно что! — Валентина Петровна встала, отодвинув чашку так, что чай расплескался по столу. — Я, значит, по-твоему, нытик? Я, значит, тебе в тягость? А ты не думала, что я, может, не просто так прошу? Что мне, может, поговорить с кем-то не с кем, кроме тёти Люси? Что я одна, как перст? А вы тут своей семьёй закрылись, и дела вам нет до старой матери!
— Мам, сядь, — устало сказала Лариса. — Не кричи, Ксюшу напугаешь.
— Пусть напугается! — продолжала наседать Валентина Петровна, но голос понизила. — Пусть знает, какая у неё бессердечная мать! Ты подумай, Лариса. Ты сейчас меня отталкиваешь, а пройдёт время, и твои дети тебя так же оттолкнут. Яблоко от яблони недалеко падает.
— Это угроза? — Лариса встала, скрестила руки на груди.
— Это жизнь! — мать тоже выпрямилась, они стояли друг напротив друга, как две наседки перед дракой. — Я тебе добра желаю, а ты… Ладно, — она вдруг резко успокоилась, махнула рукой. — Пойду я. Вижу, не ждали. Только знай: когда тебе станет плохо и тяжело, когда твой Глеб… ну, мало ли что бывает, не рассчитывай на меня. Я тебя предупредила.
— До свидания, мама, — Лариса разжала руки и пошла открывать дверь.
Валентина, шурша курткой, вышла в подъезд. Лариса закрыла за матерью дверь. На душе было муторно и гадко. Она чувствовала себя виноватой, хотя разумом понимала, что права.
Через полчаса пришёл Глеб, забравший Арсения с карате. Арсений, уставший, но довольный, кинул рюкзак в прихожей и побежал мыть руки. Глеб сразу заметил состояние жены.
— Что случилось? Мать была?
— Была, — кивнула Лариса, наливая ему суп.
— И что? Опять просила?
— Просила. И угрожала. Сказала, что яблоко от яблони недалеко падает, и что когда ты меня бросишь, чтоб я к ней не приползала.
Глеб хмыкнул, сел за стол.
— Оптимистично. А машинку она, значит, приняла. И даже спасибо не сказала, я так понимаю?
— Сказала. Но в том-то и дело, что ей не машинка нужна. Ей нужно, чтобы мы её обратно в свою жизнь впустили. Чтобы она была нужна. Чтобы мы от неё зависели. Тогда она будет чувствовать себя значимой.
— Ну, в этом она вся, — Глеб принялся за суп. — Слушай, а может, ну её? У нас своя жизнь. Ты не виновата, что она не хочет быть просто бабушкой.
— Я знаю, — Лариса села напротив мужа. — Но всё равно неприятно. Как будто я ей что-то должна, а не отдаю.
— А ты не должна, — отрезал Глеб. — Ты не просила её бросать работу и идти к нам в няньки. Это было её решение. И её ошибка, что она решила, что может диктовать условия. Так что выкинь из головы. Иди лучше к Ксюше, а я Арсения покормлю и уроки проверю.
Лариса послушалась. Пошла в комнату, взяла на руки дочку, прижала к себе, вдыхая родной запах. Маленькое теплое тельце успокаивало лучше любых слов.
Прошло ещё два месяца. Зима вступила в свои права, завалила город снегом, сковала лужи льдом. Лариса привыкла к новому ритму жизни, к тому, что нужно успевать всё: и с младшей погулять, и старшего встретить, и ужин приготовить, и про работу не забывать — она немного удаленно подрабатывала, благо начальник шел навстречу. Глеб помогал, как мог, и в целом жизнь наладилась.
С мамой они не виделись. Валентина звонила пару раз, но разговоры были короткими и холодными. Лариса понимала, что мать, скорее всего, ждет, когда дочь сдастся, когда ей станет трудно, и она позовет на помощь. Но Лариса сдаваться не собиралась.
В один из субботних вечеров, когда Глеб уехал помогать другу с машиной, а дети уже спали, в дверь позвонили. Лариса удивилась, она никого не ждала. Посмотрела в глазок и обомлела. На площадке стояла мама в старой куртке, без шапки, с растрепанными седыми волосами. И плакала.
Лариса открыла.
— Мама? Что случилось?
Валентина вошла, шатаясь, и прямо в прихожей рухнула на банкетку.
— Лара… Лара… — запричитала она, закрывая лицо руками. — Я дура старая… Я натворила дел…
— Да что случилось-то? — Лариса присела рядом на корточки, пытаясь заглянуть матери в лицо. — Ты заболела? Что с тобой?
— Я… я деньги потеряла, — выдохнула мать сквозь слезы. — Все, что были. Меня обманули, Лара. Обманули, как последнюю дуру.
И она рассказала. Историю банальную до скрежета зубовного. В интернете, в какой-то группе для пенсионеров, она нашла объявление о «супер-выгодном вкладе» с бешеными процентами. Позвонила, ей сладко наговорили, как она разбогатеет. Она повелась. Сняла все свои сбережения — триста пятьдесят тысяч, которые копила несколько лет, и перевела «менеджеру». А на следующий день телефон «менеджера» был недоступен, а группу заблокировали.
— Я думала, подзаработаю, — всхлипывала Валентина Петровна. — Думала, вам докажу, что я не нищенка, что сама могу. Хотела тебе на день рождения подарок купить, хороший, не чета твоей машинке… А теперь… Теперь у меня ничего нет. И пенсия только через неделю, а есть нечего. И квартира холодная, батареи еле греют, а я счет за свет не оплатила, боюсь, отключат. Лара, я не знаю, что делать. Прости меня, доченька. Я была не права. Во всем была не права.
Лариса слушала и чувствовала, как внутри неё поднимается бессильная злость на мать за её глупость, за жадность, за вечное стремление «доказать». Но вместе с этой злостью поднималось и что-то другое — старая, въевшаяся в подкорку дочерняя обязанность, привычка спасать, выручать, быть ответственной.
— Вставай, — глухо сказала Лариса. — Иди на кухню. Чайник на плите. Я сейчас.
Она зашла в спальню, на цыпочках, чтобы не разбудить Ксюшу, достала из шкафа конверт с наличными, на всякий случай. Пересчитала. Там было сто двадцать тысяч.
Мать сидела за столом, всё ещё всхлипывая, грея руки о кружку с чаем. Лариса положила перед ней конверт.
— Здесь сто двадцать. Хватит, чтобы дожить до пенсии и заплатить за свет. Завтра я привезу тебе продукты. И запомни, мама. Это не помощь. Это не подарок. Это просто деньги, чтобы ты не сдохла с голоду. Потому что я не зверь. Но после этого ты идешь к врачу, проверяешь голову. И больше никаких вкладов, никаких кредитов, никаких авантюр. И про то, чтобы снова работать у нас, забудь навсегда.
Валентина подняла на дочь заплаканные глаза. В них плескалась надежда и… обида? Да, снова обида.
— Ты… ты меня прогоняешь? — прошептала она. — Я к тебе пришла за помощью, а ты… ты меня как собаку…
— Я тебя не прогоняю, — устало сказала Лариса, чувствуя, что силы покидают её. — Я тебе помогаю деньгами. Но жить вместе мы не будем. Нянчить моих детей ты не будешь. Приходить и ныть тоже не надо. Если хочешь просто общаться, видеть внуков — пожалуйста. Но без условий, без намёков. Без манипуляций. Если сможешь — я буду рада. Если нет — прости.
Она развернулась и ушла в комнату к детям, оставив мать одну на кухне с конвертом денег. Лариса не знала, что будет дальше. Но одно она знала точно: она выстрадала право на спокойствие, и теперь будет его защищать. Даже если для этого придется быть жестокой. Даже если мать снова назовет её бессердечной. Яблоко от яблони? Пусть.