Лиза поставила кастрюлю на плиту в половине седьмого — как раз когда Никита обычно поворачивал ключ в замке. Картошка варилась, котлеты томились под крышкой на маленьком огне, в духовке ждала запеканка. Она накрыла на стол: две тарелки, два стакана, хлеб в плетёной корзинке — той, которую они привезли из Анапы три года назад.
В семь его не было.
Она убавила огонь под картошкой. Позвонила. Длинные гудки, потом голос: «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Отправила сообщение: «Ты скоро? Ужин готов». Синие галочки не появились.
В половине восьмого она съела одна. Котлеты были хорошие, она сделала их с луком, как он любит, — не с репчатым, а с зелёным, мелко нарезанным. Запеканку вынула из духовки и накрыла фольгой, чтобы не подсыхала.
Телевизор она не включала. Сидела на диване с телефоном и смотрела на экран.
В девять позвонила снова. Недоступен.
В десять написала: «Никита, напиши хоть что-нибудь. Я волнуюсь».
Ответа не было.
Она подошла к окну. Двор был пуст — только кошка бродила у мусорных баков, тощая, рыжая, с надорванным ухом. Лиза смотрела на неё долго, пока кошка не скрылась за углом дома.
Позвонила свекрови.
— Алло, — голос у Галины Петровны был сонный, раздражённый. — Лиза? Что случилось?
— Галина Петровна, извините, что поздно. Никита у вас?
— Нет. А что? — в голосе проснулось что-то острое, настороженное.
— Ничего, просто он задержался, телефон не берёт. Я подумала, может, заехал к вам.
— Нет, не заезжал. — Пауза. — Ты позвони ему на работу.
— Уже поздно, там никого нет.
— Ну значит, задержался где-то. — Ещё пауза, короче. — Ты зря панику поднимаешь, Лиза. Он взрослый человек.
— Я не поднимаю панику. Просто звоню узнать.
— Ну вот, узнала. Ложись спи.
Лиза положила трубку.
Она позвонила Серёже — другу Никиты, с которым тот иногда ходил в баню по четвергам. Сегодня была среда, но всё равно.
— Привет, Лиз! — Серёжа взял сразу, голос живой, немного навеселе. — Чё случилось?
— Серёж, Никита не с тобой?
— Нет, а что? Я дома сижу, жена вот рядом смотрит на меня с подозрением. — Он засмеялся. — Маш, это Лиза звонит, спрашивает про Никиту. Нет, не видел его сегодня. А что такое?
— Да ничего. Задержался просто, телефон не берёт.
— А, ну бывает. Может, сел.
— Может.
— Ты не переживай, — сказал Серёжа, и в его голосе появилась та особая интонация, которую Лиза терпеть не могла — немного снисходительная, немного успокаивающая, как с ребёнком. — Никита нормальный мужик, придёт.
— Да я и не переживаю особо.
— Ну и молодец. Если что — звони.
— Спасибо.
Она легла на кровать поверх покрывала и уставилась в потолок. Потолок был белый, с маленькой трещиной у люстры — они всё собирались зашпаклевать ещё с прошлого года, да так и не собрались. Никита говорил: «Летом сделаем». Потом: «После Нового года». Теперь была весна, и трещина никуда не делась.
Она думала: может, авария. Потом говорила себе: нет, если бы авария — позвонили бы. Или он сам нашёл бы способ позвонить. Потом думала: а вдруг не нашёл. Потом: не надо. Не надо так думать.
В половине двенадцатого она встала, выпила воды прямо из-под крана, посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Лицо было обычное — немного усталое, но не заплаканное. Она давно научилась не плакать сразу. Сначала она всегда ждала — а вдруг всё объяснится.
Написала ещё раз: «Никита, пожалуйста, напиши. Я не сплю».
Три точки появились — и пропали. Значит, телефон работал. Значит, он читал.
Она смотрела на эти три точки, которые появились и пропали, долго. Потом положила телефон на тумбочку экраном вниз.
***
Он пришёл в начале пятого.
Лиза не спала. Она лежала на диване с выключенным светом и слышала, как он открывает дверь — сначала щёлкнул замок, потом второй. Потом тишина — видимо, разувался. Потом шаги по коридору.
Она не двигалась.
Он заглянул в спальню — там было темно и пусто. Потом вышел в гостиную. Нащупал выключатель.
— Лиза. — Голос у него был тихий, чуть хриплый. — Ты не спишь?
— Нет.
— Почему на диване?
— Не знаю. Легла и не стала переходить.
Он сел на край кресла — того, старого, которое она хотела выбросить, а он не давал. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Рубашка была та же, в которой он утром ушёл на работу, — серая, в мелкую клетку.
— Я объясню, — сказал он.
— Хорошо.
— Лиза, не надо вот так.
— Как — так?
— Голосом таким.
Она помолчала. Потом спросила:
— Никита, сейчас почти пять утра. Твой телефон был недоступен с семи вечера. Я тебе написала четыре раза. Ты видел сообщения — я видела, что ты читал. Где ты был?
Он потёр лицо ладонями. Руки у него были большие, с широкими запястьями — она всегда любила его руки.
— У Димы был день рождения. Мы поехали к нему на дачу.
— У какого Димы?
— Ну Дима, из отдела продаж. Ты его не знаешь.
— Почему телефон был недоступен?
— Там нет сети нормальной. За городом.
— С семи вечера?
— Лиза, я говорю тебе — там нет сети.
— Никита. — Она села на диване, поджала ноги. — Я видела три точки. В начале двенадцатого. Ты начал печатать и потом не отправил.
Он молчал.
— Значит, сеть была, — сказала она.
— Я выехал уже. На въезде в город поймал связь. Хотел написать, потом решил, что уже скоро буду.
— Скоро — это в пять утра.
— Мы застряли. Андрей выпил, он не мог везти. Пришлось ждать.
— Почему не позвонил? Когда поймал сеть?
— Лиза, ну... — Он опустил руку. — Я не знаю. Думал, ты уже спишь.
— Я написала, что не сплю.
— Я видел. — Он поднял голову и посмотрел на неё. — Я не знаю, что тебе сказать. Я облажался. Надо было позвонить, я не позвонил. Извини.
Лиза смотрела на него. Он выглядел усталым — это правда. Рубашка немного помята на рукаве. Волосы чуть всклокочены, как бывает, когда долго сидишь и опираешься на руку.
— Ты пил? — спросила она.
— Немного. Два бокала вина, днём. Уже всё прошло давно.
— Там были женщины?
Пауза. Короткая, но она её заметила.
— Были жёны, подружки. Корпоратив, в общем.
— Дима женат?
— Нет. Он привёл... подругу какую-то.
— Понятно.
— Лиза, что «понятно»? Скажи нормально, что ты думаешь.
— Я ничего не думаю. Я просто спрашиваю.
— Нет, ты думаешь. Я вижу.
Она встала, прошла на кухню. Включила чайник. Достала две кружки — потом поставила одну обратно, подумала, достала снова. Насыпала заварку.
Он вошёл следом, встал в дверях.
— Лиза.
— Что?
— Ничего не было. Ты это хочешь услышать?
— Я хочу услышать правду.
— Ничего не было — это и есть правда.
Чайник забулькал, щёлкнул. Она налила кипяток, подождала минуту, перелила в кружки.
— Сахар? — спросила она.
— Нет, спасибо.
Она поставила его кружку на стол. Сама осталась стоять у раковины.
— Знаешь, что меня больше всего... — начала она и остановилась.
— Что?
— Три точки. Вот что. Ты начал писать. Это значит, ты понимал, что надо написать. И не написал. Значит, ты решил, что лучше не писать.
Он молчал.
— Почему лучше не писать, Никита? Что ты собирался написать такого, что потом передумал?
— Ничего. Просто решил — скоро буду, зачем слова.
— Это звучит неправдоподобно.
— Я знаю, как это звучит. Но это правда.
Она отпила чай. Он был горячий, она не почувствовала вкуса.
— Расскажи мне про день рождения, — сказала она.
— Что рассказать?
— Всё. Кто был, что делали, где сидели.
— Лиза, уже пять утра.
— Я знаю. Расскажи.
Он сел на табуретку. Обхватил кружку обеими руками.
— Нас было человек восемь, может, десять. Дима снял дачу за городом, в Сосновке. Шашлыки, музыка. Ничего особенного.
— Имена.
— Ну... Андрей из бухгалтерии с женой. Катя и Паша, это с его стороны, я их не знаю. Коля. Таня — секретарша. Дима с этой своей...
— Как её зовут?
— Кажется, Вика. Не знаю, он не представлял нормально.
— Молодая?
Пауза.
— Лиза.
— Молодая, да? — повторила она спокойно.
— Ну... лет двадцать пять, наверное.
— Понятно.
— Это подруга Димы, не моя.
— Никита, я не говорю, что твоя.
— Но ты так смотришь.
— Как я смотрю?
Он встал. Поставил кружку на стол с чуть более громким звуком, чем нужно.
— Ты смотришь, как будто я уже виноват. Как будто уже решила что-то.
— Я ничего не решила. Я слушаю.
— Ты слушаешь с таким лицом, что лучше бы не слушала.
Она поставила свою кружку. Повернулась к нему.
— Никита. Я сидела здесь с семи вечера. Я приготовила ужин. Я звонила тебе, писала тебе, звонила твоей маме, звонила Серёже. Я не спала ночь. Я имею право задавать вопросы.
— Ты звонила маме?
— Да.
Он провёл рукой по волосам.
— Зачем?
— Потому что я не знала, где ты. Потому что телефон был недоступен и я не знала, не случилось ли что-то.
— И что она сказала?
— Что ты взрослый мужик и мне не надо поднимать панику.
Он усмехнулся — коротко, без веселья.
— Это на неё похоже.
— Да.
Они помолчали. За окном начинало светать — не рассветать ещё, просто темнота стала чуть менее плотной, серой, как будто кто-то разбавил её водой.
— Я правда устал, — сказал он.
— Я тоже.
— Можем поговорить утром?
— Это и есть утро.
— Лиза.
— Хорошо, — сказала она. — Иди ложись. Мне надо побыть одной немного.
— Ты обиделась.
— Нет. Я просто хочу посидеть.
Он смотрел на неё ещё секунду, потом кивнул и вышел. Она слышала, как он идёт по коридору, как скрипит дверь спальни. Потом тишина.
Она долго стояла у окна.
Двор начинал просыпаться — где-то хлопнула дверь подъезда, прошёл мужчина с собакой, собака тянула поводок к дереву. Потом они скрылись за углом.
Лиза думала про три точки.
Он начал печатать и остановился. Почему останавливаются, когда начали? Либо передумали говорить то, что собирались. Либо поняли, что слова не те. Либо кто-то отвлёк.
Или позвал.
Она взяла телефон. Открыла переписку с Никитой — последнее её сообщение «Я не сплю» без ответа. Выше — три её сообщения без ответа. Ещё выше — обычное, дневное: «Не забудь хлеб купи» — «Куплю». «Привет, как ты?» — «Нормально, занят». Обычный день.
Она написала в поиске имя — Вика — и остановилась.
Потом удалила.
Потом написала снова.
Их общих знакомых с таким именем не было. Никакая Вика в его контактах не всплывала никогда. Это ни о чём не говорило.
Она убрала телефон.
За окном стало ещё светлее. Птицы начали — сначала одна, осторожно, потом подхватили другие. Лиза любила этот час — когда город ещё не проснулся, но уже перестал быть ночным. Час, который принадлежит никому.
Она вымыла кружки. Вытерла стол. Выбросила остатки картошки, которая так и стояла на плите в кастрюле.
Котлеты убрала в холодильник — завтра разогреет.
Запеканка тоже цела.
***
Утром — настоящим утром, в десятом часу — он вышел из спальни, когда она сидела с ноутбуком на диване. Выглядел немного лучше: умылся, переоделся в домашнее.
— Кофе сделать? — спросила она.
— Я сам.
Он возился на кухне — она слышала, как гудит кофемашина, как звякнула ложка о чашку. Потом он вышел, сел в кресло.
— Лиза.
— Да.
— Я хочу поговорить нормально.
Она закрыла ноутбук.
— Я слушаю.
— Вчера я облажался. Надо было позвонить, написать, предупредить. Я этого не сделал, и это было неправильно с моей стороны. Я понимаю, почему ты злишься.
— Я не злюсь, — сказала она. — Я думаю.
— О чём?
Она помолчала.
— Никита, мы семь лет вместе. Ты вообще помнишь, когда в последний раз не позвонил, если задерживался?
— Ну...
— Никогда, — сказала она. — Ты всегда звонил. Даже если на пятнадцать минут. Потому что знал, что я жду. И вчера ты не позвонил. И не написал. И видел, что я написала, и всё равно не ответил.
Он смотрел в чашку.
— Это не похоже на то, что ты просто забыл, — продолжала она. — Это похоже на то, что ты не хотел.
— Почему я не хотел бы?
— Вот я и спрашиваю.
Он поднял голову.
— Лиза. Ничего не было. Я тебе говорю.
— Хорошо.
— Ты мне не веришь.
— Я стараюсь.
— Это не одно и то же.
— Нет, — согласилась она. — Не одно и то же.
Он встал, подошёл к окну. Стоял спиной к ней.
— Что мне сделать, чтобы ты поверила?
— Ничего не надо делать. Просто... — Она помолчала, подбирая слово. — Скажи мне честно. Просто честно. Там было что-то, что ты не хочешь мне говорить?
Долгая пауза.
— Нет, — сказал он.
— Уверен?
— Да.
Она смотрела на его спину. Широкие плечи, чуть сутулые — он всегда немного сутулился, когда нервничал, как будто хотел стать меньше.
— Хорошо, — сказала она.
— Лиза.
— Что?
— Ты так говоришь «хорошо», что ничего не хорошо.
— Никита, я не знаю, как мне говорить «хорошо», когда я до сих пор не понимаю, что произошло вчера. Ты говоришь — ничего. Я хочу тебе верить. Я правда хочу. Но три точки...
— Забудь про три точки!
— Не могу.
Он обернулся. Лицо у него было усталое и раздражённое, и ещё что-то — она не могла сразу назвать что. Что-то, что она видела редко.
— Лиза. Я стоял на дороге. Ловил сеть. Начал писать тебе. Написал «я скоро» и подумал — зачем, я и так скоро буду. И стёр. Вот и всё. Вот вся тайна трёх точек.
— «Я скоро» — это два слова. Недолго писать.
— Ну значит, я поленился! — Он повысил голос и тут же понизил снова. — Прости. Я поленился и это было неправильно. Больше так не буду. Этого достаточно?
— Не знаю, — сказала она честно.
— Господи.
Он сел обратно в кресло. Потёр лоб.
— Лиза. Что ещё тебе нужно?
— Мне нужно понять, почему ты был там до пяти утра.
— Я объяснил — Андрей выпил.
— Андрей. Это тот, с женой?
— Да.
— А жена его что, не могла отвезти?
Пауза.
— Наверное, тоже пила.
— Наверное?
— Я не следил за ней.
— Там были другие трезвые? Ещё десять человек, ты сказал.
— Лиза, я не диспетчер. Я не знаю, кто пил, кто не пил. Просто так получилось, что выехали поздно.
— На чём вы приехали?
— Андрей на своей машине.
— А ты?
— Я с Андреем.
— Но Андрей выпил, значит, вы приехали вместе, а обратно ты не мог поехать с ним. Почему не взял такси?
Секунда.
— Ты права, надо было такси взять, — сказал он. — Я не подумал.
— Ты не подумал про такси?
— Нет.
— За восемь часов?
— Лиза.
— Никита, это странно. Ты умный человек. Ты в любой непонятной ситуации первым делом думаешь про такси или про то, как добраться. Ты не мог не подумать.
Он смотрел на неё. Долго.
— Там была ситуация, — сказал он наконец.
— Какая ситуация?
— Это не то, что ты думаешь.
— Я пока ничего конкретного не думаю. Говори.
Он поставил чашку на журнальный столик. Аккуратно, без звука.
— Таня. Секретарша. Ей плохо стало. Она выпила, ей плохо стало, и... в общем, там была история. Мы её отпаивали, ждали, пока ей лучше станет. Потом вызвали такси ей. Потом я уехал.
— Таня секретарша, — повторила Лиза.
— Да.
— И поэтому ты не мог позвонить.
— Ну... было не до того.
— Было не до того, — повторила она медленно.
— Лиза, не надо так.
— Как?
— Повторять за мной каждое слово.
— Прости. Я просто стараюсь понять. — Она помолчала. — Таня, это который год у вас работает?
— Второй.
— Молодая?
— Ну... лет двадцать восемь.
— Ты о ней раньше не рассказывал.
— Ну что рассказывать? Секретарша и секретарша.
— Никита.
— Что?
— Ты только что добавил новую информацию. Таня. Которой плохо стало. Которую вы отпаивали. Этого не было в первый раз, когда ты рассказывал.
Он не ответил.
— Почему не было? — спросила она.
Тишина была долгая. За окном проехала машина, потом ещё одна. Во дворе кто-то смеялся — молодой голос, женский.
— Потому что я знал, как это будет звучать, — сказал он наконец.
— Как — как?
— Вот так. Именно вот так, как сейчас.
— Никита.
— Лиза, я не хотел скандала. Я знал, что если скажу про Таню, ты начнёшь...
— Что — начну?
— Думать лишнее.
— Думать лишнее, — повторила она. Потом встала. Прошла на кухню, налила себе воды, выпила стоя у раковины. Вернулась. Встала у дивана. — Никита. Когда человек скрывает информацию, чтобы другой «не думал лишнего» — это и есть причина думать лишнее. Ты понимаешь это?
— Да, — сказал он тихо. — Понимаю.
— Тогда скажи мне всё. Всё, что было вчера. Начиная с того момента, как вы туда приехали.
Он посмотрел на неё. Потом кивнул.
— Хорошо.
***
Он говорил долго — минут сорок, наверное. Она не перебивала.
Они приехали на дачу к трём. Шашлыки, музыка, всё обычно. Таня пришла одна — они с парнем недавно расстались, Никита это знал, потому что она плакала в офисе на прошлой неделе и Лариса из кадров ему рассказала. За ужином Таня выпила больше, чем надо. Начала плакать снова — по парню. Ей стало плохо — не сильно, просто кружилась голова и тошнило немного. Никита и Коля её отпаивали водой, Коля нашёл таблетку от тошноты. Потом она заснула на веранде.
— Ты с ней сидел? — спросила Лиза.
— Мы с Колей по очереди.
— Почему по очереди?
— Ну... Коля не хотел её одну оставлять. Я тоже. Дима где-то был с Викой, остальные разошлись кто куда.
— Понятно.
— Лиза, это правда всё.
— Я слышу.
— И когда она проснулась, мы вызвали ей такси. Потом я сам вызвал и поехал.
— Во сколько она проснулась?
— Часа в три, наверное.
— И потом ещё два часа до дома.
— Такси долго ехало. Пробки ночные.
— Ночные пробки, — сказала она без интонации.
— Лиза.
— Что?
— Ты мне веришь?
Она смотрела на него. Он сидел прямо, руки на коленях, смотрел ей в глаза — не бегал взглядом, не отворачивался. Устал. Это было видно.
— Не знаю, — сказала она. — Честно — не знаю.
— Что мне сделать, чтобы...
— Ничего не надо делать. — Она села рядом с ним, не вплотную — оставила расстояние. — Никита. Ты понимаешь, что дело не в Тане?
— А в чём?
— В том, что ты не позвонил. В том, что ты скрыл её из рассказа. В том, что я просидела тут до пяти утра и не знала ничего. — Она замолчала на секунду. — Я думала, может, авария. Я правда так думала.
Он закрыл глаза.
— Прости, — сказал он. — Прости, Лиза. Это было неправильно. Я должен был позвонить.
— Да.
— Я не думал, что ты так... я думал, ты спишь.
— Ты видел, что я написала.
— Видел. — Он открыл глаза. — Я видел и не ответил. Это было неправильно. Я не знаю, что ещё сказать, кроме — прости.
Лиза смотрела в окно.
За окном было обычное утро — голуби на карнизе соседнего дома, синее апрельское небо, берёза с первыми клейкими листочками. Всё как всегда. Мир не изменился. Только она не спала ночь.
— Никита, — сказала она наконец.
— Что?
— Если бы ты просто позвонил. Или написал — «Лиза, тут коллеге плохо, я задержусь, не жди». Одно сообщение. И не было бы ничего этого.
— Я знаю.
— Тогда почему?
Долгое молчание.
— Наверное, — сказал он медленно, — потому что... потому что это выглядело бы странно. Ты бы спросила — кому плохо, кто такая, почему ты. И я не хотел объяснять по телефону.
— Значит, ты знал, что мне будет что объяснять.
— Лиза, нет. Не в том смысле.
— В каком тогда?
— В том, что... — Он остановился. — В том, что ты иногда слышишь не то, что я говорю, а то, что боишься услышать.
Тишина.
— Это правда? — спросила она тихо.
Он молчал.
— Иногда — да, — сказал он наконец. — Иногда.
Она не ответила сразу. Сидела и думала про это.
— Может быть, — сказала она. — Может быть, ты прав. — Помолчала. — Но, Никита, когда человеку не отвечают ночью — трудно не бояться.
— Я понимаю.
— И когда скрывают информацию — тоже.
— Я понимаю.
— Тогда давай договоримся, — сказала она. — Просто договоримся: что бы ни случилось, как бы ни выглядело — ты звонишь. Или пишешь. Просто чтобы я знала. Мне не нужно ничего объяснять, мне не нужно много слов. Мне нужно просто знать, что ты живой и где-то есть.
Он смотрел на неё.
— Да, — сказал он. — Договорились.
— Хорошо.
Они сидели рядом. Не касаясь, но рядом. Берёза за окном качалась на ветру — листочки ещё маленькие, светлые, они просвечивали на солнце.
— Есть хочешь? — спросила она.
— Немного.
— Котлеты разогрею. Я вчера с луком сделала.
— Знаю. Я учуял с порога.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Я вчера зашёл — и запах такой... — Он не договорил.
— И что?
— И я понял, что ты ждала. Что ужин готовила. И мне было... — Он снова остановился. — Мне было очень стыдно, Лиза.
Она посмотрела на него.
— Значит, понимал.
— Понимал.
— Но всё равно не позвонил.
— Всё равно не позвонил. — Он выдохнул. — Я не умею объяснить, почему. Наверное, боялся разговора.
— Разговора, который мы сейчас имели?
— Да.
— Но мы всё равно его имели.
— Да.
— И лучше бы ты позвонил вчера в девять. Разговор был бы тот же, но я бы хоть поспала.
Он усмехнулся — на этот раз почти нормально, почти как всегда.
— Да. Лучше бы позвонил.
— Ну и ладно. — Она встала. — Пойду котлеты разогрею.
— Лиза.
Она обернулась.
— Спасибо, — сказал он. — Что выслушала. Что не... не закатила скандал.
— Скандалить я умею, — сказала она. — Просто не люблю.
— Я знаю.
— Ты, кстати, тоже мог бы позвонить своей маме. Объяснить ей, что у тебя взрослая жена и она вправе волноваться.
Он засмеялся — тихо, немного виновато.
— Позвоню.
— Хорошо.
Она пошла на кухню. Достала котлеты из холодильника, поставила сковородку на плиту. Масло зашипело. Запах пошёл по квартире — луковый, мясной, домашний.
Он вошёл и сел за стол. Смотрел, как она хозяйничает у плиты.
— Лиза.
— М?
— Я буду звонить. Обещаю.
— Хорошо, — сказала она. — Верю.
И это «верю» было уже не то, что ночью. Ночное «верю» было хрупкое, осторожное, как первый лёд. Утреннее было другое. Не стопроцентное — но живое.
За окном пели птицы. День начинался.
***
Котлеты она перевернула, убавила огонь. Достала из холодильника запеканку — та стояла накрытая фольгой, как она её и оставила ночью. Поставила в духовку подогреться.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду. — Он встал, сам поставил чайник — не она. Это было что-то маленькое, незначительное, но она заметила.
Они завтракали молча — не тягостно, просто тихо. Котлеты были хорошие, немного пересохшие от разогрева, но он не сказал ничего, ел нормально. Запеканка вышла лучше — она всегда лучше на второй день.
— Ты сегодня работаешь? — спросила она.
— В обед надо быть. Совещание перенесли на час дня.
— А сейчас?
— Сейчас никуда. — Он посмотрел на часы. — Ещё три часа.
— Поспи тогда. Ты не спал нормально.
— Ты тоже.
— Я лягу после. Привыкла так.
Он кивнул, но не встал сразу. Сидел и пил чай. Она мыла тарелки, слышала, как он сидит за спиной, и это было привычно — звук его присутствия, его дыхание в тишине квартиры.
— Лиза, — сказал он наконец.
— Да?
— Ты всё ещё злишься?
Она подумала. Вытерла руки о полотенце.
— Нет, — сказала она. — Злость прошла, наверное, часа в три ночи. Когда стало просто страшно.
— Страшно?
— Ну да. Когда долго не знаешь, где человек, — сначала злишься. Потом начинаешь думать о другом.
Он молчал.
— Я думала про аварию, — сказала она. — Про то, какой у нас странный маршрут — от нашего дома до работы и обратно. Какие там перекрёстки. — Она отвернулась снова, поставила тарелки в сушилку. — Это глупо, наверное.
— Не глупо.
— Нельзя думать о таком.
— Но ты думала.
— Думала. — Она пожала плечами. — Это, наверное, и называется «ждать».
Он встал. Подошёл к ней сзади — не обнял, просто встал рядом, облокотился на столешницу.
— Я не думал об этом, — сказал он тихо. — О том, что ты так думаешь.
— Я знаю.
— Это не оправдание. Просто — не думал.
— Ты никогда не думаешь о том, каково мне ждать. — Она говорила спокойно, без упрёка. — Не потому что плохой. Просто мужчины вообще об этом не думают. Вы думаете — ну, задержался, что такого. А мы уже прокрутили тридцать сценариев.
— Все плохие?
— Все плохие, — подтвердила она. — Или почти все.
Он смотрел в окно над раковиной. Там была пожарная лестница соседнего дома и кусочек неба — синего, апрельского, совершенно равнодушного к тому, что происходило здесь, на этой кухне, между этими двумя людьми.
— Я постараюсь думать, — сказал он. — О том, что ты ждёшь.
— Не надо стараться, — сказала Лиза. — Просто звони.
— Это и есть стараться.
— Нет. Стараться — это когда через силу. Позвонить жене, когда задерживаешься — это просто норма.
— Ты права.
— Я знаю.
Он засмеялся тихо. Она тоже — чуть-чуть, краешком.
— Иди спи, — сказала она.
— А ты?
— Я потом. Хочу немного посидеть.
Он ушёл. Она слышала, как он ложится, как скрипит кровать под его весом. Потом тишина — он засыпал быстро, всегда умел.
Она налила себе ещё чаю. Взяла телефон, открыла новости — ничего интересного, обычное. Закрыла. Открыла фотографии — полистала назад, нашла фотографию с прошлого лета: они в Анапе, оба в купальных костюмах, он смеётся, она смотрит в сторону и тоже улыбается чему-то своему.
Счастливые. Обычные. Живые.
Она поставила телефон на стол.
За окном апрельское утро набирало обороты — голубятник с соседней крыши свистел своим голубям, кто-то бил ковёр во дворе, хлопая равномерно. Пахло чаем и ещё немного луком от котлет.
Лиза думала — не про вчерашнее, уже нет. Она думала о том, что каждое «не позвонил» — это маленький надлом. Ничего не сломается от одного раза. И от второго, наверное, тоже. Но надломы накапливаются — тихо, незаметно, как трещина у люстры на потолке. Вот она была маленькая, а вот уже длиннее. Никто не помнит, когда она начала расти.
Зашпаклевать можно. Если не ждать слишком долго.
Она допила чай. Вымыла кружку. Выключила свет на кухне.
В спальне было тихо. Никита спал — она слышала его дыхание, ровное, спокойное, уже далёкое. Она легла рядом, не раздеваясь, просто вытянулась поверх одеяла.
Потолок с трещиной был над ней. Трещина всё та же — ни больше ни меньше. Просто трещина.
За окном голубятник свистел.
Лиза закрыла глаза.
Она решила — не сегодня. Сегодня она просто поспит. А потом, когда он уйдёт на работу и она останется одна, она подумает — не о Тане, не о трёх точках, не о том, чего он не сказал и что всё-таки правда. Она подумает о том, что хочет от этой жизни и от этого человека рядом. Что для неё важно и где её граница — та самая, о которой говоришь себе «вот досюда, и не дальше».
Но это потом.
Сейчас — птицы за окном. Его дыхание. Апрельское утро, которое никуда не торопится.
Она заснула.