Наш двор стал грустным.
А всё потому, что грустным стал дядя Лёша.
Дядя Лёша — уголовник. У него на счету три человеческие жизни. В 13 дядю Лешу родной отец за плохое поведение сдал в дед дом, оттуда он вышел вором форточником. Потом отрезал голову соседке на похоронах своего сына (соседка похвасталась, что погубила его сына сделав его сына наркоманом), потом два пьяных милиционера заехали под колоса его самосвала.
Однако дядя Леша был хранителем нашего двора. Он был тем, кто гонял наркоманов, кто следил за порядком, кто создавал чувство безопасности. Прошлое осталось прошлым. Здесь и сейчас он был просто дядей Лешей.
Мы въехали 6 лет назад, а он жил здесь всю жизнь. Раньше выйдешь — и сразу к дяде Леше. Он у скамейки, рядом с ним собачка его пушистая, бегает, суетится. Дядя Леша улыбнется, рукой махнет. И вроде обычное утро, а двор светлый, мир нам улыбается.
Леше тут все знал. Кто в каком окне живет, какие старушки раньше в этом доме обитали, какая княгиня в войну в подвале пряталась. Рассказывал — заслушаешься. Легенда, а не человек.
По утрам они с бабой Любой — женщиной на шесть лет моложе, его женой — выходили мести улицу. Медленно, но с какой-то удивительной слаженностью. Ему – 80, ей 74. Она заботилась о нем с тихой настойчивостью: "Леша, поешь", "Леша, оденься". Они часто ругались, когда дядя Леша пил, но за него она могла вцепиться в здорового мужика в драке.
А неделю назад дядя Леша проснулся ночью от грохота. Баба Люба с кровати упала. И все. Инсульт. Враз.
Неделю Леша пил, а собачка выла по ночам. Теперь он вышел на работу и порой снова сидит в саду. Сидит, смотрит в одну точку. Собачка пушистая рядом притихла, не бегает.
— Она меня любила, — говорит. — Одна из трех жен, кто действительно меня любил. 20 лет вместе. Все спрашивала, что я хочу покушать. А я у нее спрашивал, что вкусненького купить. И всегда покупал, даже если она отговаривала: «Дорого,», мол. .
— Это хорошо, — говорю. — Что успели побаловать друг друга.
Он кивнул и отвернулся. Разговор был окончен. Мы оба знали: словами здесь не поможешь.
И вот смотрю я теперь на наш двор. Вроде тот же. Сад липовый шумит, тот самый, что они с бабульками полвека назад сажали. Скамейка на месте. А чего-то нет.
В этом и заключается парадокс смерти, думаю я:ушел обычный человек. Простая бабушка. Ни званий, ни наград. А мир изменился. Потому что каждый человек — это целая вселенная, со своей гравитацией, своими законами, своим светом. И когда вселенная исчезает, пространство вокруг искривляется по-новому. Мир не должен оставаться прежним.
Мне грустно. Думаю, не только мне.
Возможно, в этой грусти и есть ответ на главный вопрос: мы существуем не зря. Пока нас помнят, пока наше отсутствие чувствуют — мы остаемся частью мира.
Баба Люба ушла. Но двор без нее уже не тот. И это, наверное, самое честное признание того, что она что-то в этом мире значила.
