— В чеке из «Магнита» пробита позиция «Йогурт питьевой с кусочками персика». Цена — шестьдесят девять рублей. Аня, мы же утверждали смету на молочные продукты в воскресенье. Там был кефир. Обычный, однопроцентный, в мягком пакете. Почему ты позволяешь себе самовольно менять утвержденный список?
Дмитрий не повышал голос. Он говорил ровным, сухим тоном, от которого у Анны сводило скулы. Муж сидел за кухонным столом, превращенным в оперативный штаб: поверхность была усеяна чеками, квитанциями ЖКХ и распечатками банковских выписок. Справа от локтя лежала красная ручка, которой он безжалостно обводил «нецелевые расходы». Свет от низко висящей люстры падал на его лицо, делая черты заостренными, хищными. Он напоминал не супруга, а аудитора, приехавшего с проверкой в проворовавшийся филиал.
Анна стояла у плиты, помешивая остывающий чай. Ей хотелось швырнуть ложку в стену, но она знала: за испорченную штукатурку и погнутый столовый прибор придется писать объяснительную.
— Дима, это просто йогурт, — устало ответила она, не оборачиваясь. — Я весь день была на ногах, у меня не было времени на обед. Мне захотелось чего-то сладкого. Это шестьдесят девять рублей. Меньше доллара. Неужели мы настолько нищие?
— Мы не нищие, мы — дисциплинированные, — парировал Дмитрий, щелкая кнопками калькулятора. Звук клавиш в тишине кухни напоминал щелканье затвора. — Шестьдесят девять рублей сегодня, сто рублей завтра. За месяц набегает сумма, достаточная для оплаты коммуналки за гараж отца. Ты мыслишь категорией момента, Аня, а мои родители мыслят стратегически. Они вложили в нас ресурс пять лет назад, и малейшее неуважение к деньгам — это неуважение к их жертве.
Он аккуратно разгладил ногтем смятый чек, словно это был ценный исторический документ, и приколол его к странице в толстой тетради.
— Идем дальше. Двадцать третье число. Списание с карты на триста пятьдесят рублей. Категория «Развлечения». Чека нет. Потрудись объяснить.
Анна сжала кружку так, что побелели костяшки пальцев.
— Это не развлечения. У Ирины из бухгалтерии был день рождения. Мы скидывались всем отделом на цветы и сертификат. Я не могла не сдать, Дима, это коллектив.
Дмитрий снял очки, медленно протер их краем футболки и посмотрел на жену взглядом, полным ледяного разочарования.
— Ты могла сказать, что у нас сложный период. Что мы аккумулируем средства для погашения обязательств перед семьей. Но ты предпочла выглядеть «хорошей» для чужих людей за счет моих родителей. Триста пятьдесят рублей — это, между прочим, три пачки гречки. Или половина мешка сахара, если брать оптом на базе, как советует мама.
— Господи, да при чем тут твоя мама?! — Анна резко развернулась, расплескав чай на столешницу. — Это моя зарплата! Я заработала эти деньги! Я имею право купить коллеге цветы, не спрашивая разрешения у свекрови!
— Вытри стол, — спокойно приказал Дмитрий, кивнув на лужицу. — Испортишь столешницу — придется менять, а в бюджете на этот квартал ремонт не заложен. Что касается твоей зарплаты... Мы это обсуждали тысячу раз. В семье нет «твоего» и «моего». Есть общий котел, который находится под внешним управлением инвесторов — моих родителей. Пока мы не вернем долг моральный и материальный, мы не имеем права на излишества. Цветы завянут, Аня. А квадратные метры, за которые заплатил отец, останутся.
Анна схватила тряпку и с остервенением начала тереть пятно. Ей казалось, что она стирает не чай, а остатки своего самоуважения.
— Это был подарок, Дима! — выдохнула она, глядя в полированную поверхность стола. — Пять лет назад они сказали: «Дети, это вам на старт». Подарок! Они не давали в долг под проценты! Почему теперь я должна отчитываться за каждый вздох?
Дмитрий тяжело вздохнул, словно объяснял теорему нерадивому ученику коррекционного класса.
— Потому что «подарок» подразумевает, что получатель распорядится им умно. А ты, Аня, распоряжаешься бездарно. Мама вчера смотрела выписку по нашей карте лояльности в супермаркете. Ты купила капсулы для стирки вместо порошка. Капсулы дороже на сорок процентов в пересчете на одну стирку. Мама была в ужасе. Она звонила мне и спрашивала: «Дима, неужели у Ани руки отвалятся отмерить порошок мерным стаканом? Зачем переплачивать за пластиковую оболочку?». И мне нечего было ей ответить.
Он взял красную ручку и жирно подчеркнул строку в тетради.
— В общем так. Перерасход за неделю составил семьсот сорок рублей. Это катастрофа. Я вынужден урезать твою статью расходов на проезд в следующем месяце. Будешь ходить до метро пешком, полезно для здоровья и кошелька. А по поводу денег на день рождения коллеги...
Он полез в ящик стола и достал чистый лист бумаги формата А4. Положил его перед Анной и придавил ручкой.
— Пиши объяснительную.
— Что? — Анна опешила, глядя на белый лист.
— Пиши объяснительную записку на имя главы семейного совета — моего отца. Укажи причину нецелевого расходования средств, опиши обстоятельства, при которых тебя принудили сдать деньги, и предложи план компенсации убытка из личных резервов. Завтра вечером они приедут с инспекцией, и я хочу, чтобы этот документ лежал на столе. Иначе, Аня, разговор будет совсем другим.
Анна смотрела на белый лист бумаги, и её взгляд зацепился за крошечное жирное пятно от пальца в углу. Эта, казалось бы, незначительная деталь вдруг вызвала в ней приступ тошноты. Вся их жизнь была похожа на этот лист: стерильная, расчерченная по линейке, но заляпанная липкими пальцами чужих людей, которые считали себя вправе трогать всё, что им вздумается.
— Ручка пишет? — равнодушно поинтересовался Дмитрий, не поднимая головы от калькулятора. — Если стержень высох, возьми синюю из органайзера. Черную я берегу для подписи важных документов.
Анна медленно взяла дешевую шариковую ручку. Пластик скрипнул в пальцах. Вместо того чтобы начать писать «Я, Анна Петровна...», она с силой швырнула ручку на середину стола. Та ударилась о стопку чеков, подпрыгнула и с сухим стуком откатилась к сахарнице.
Дмитрий замер. Его рука с красным маркером зависла над графой «Коммунальные платежи». Он поднял глаза — не злые, а пугающе пустые, словно у манекена.
— Это что за демарш? — тихо спросил он. — Ты понимаешь, что порча канцелярии тоже стоит денег? Эта ручка стоила двенадцать рублей. Теперь, возможно, придется покупать новую.
— Я не буду писать объяснительную, Дима, — голос Анны звучал глухо, но твердо. Внутри неё что-то оборвалось. Та тонкая струна терпения, на которой держался этот брак последние годы, лопнула с оглушительным звоном. — Я не на работе. Ты не мой начальник. А твой отец — не директор моей жизни.
— Отец — председатель совета инвесторов нашей семьи, — отчеканил Дмитрий, аккуратно возвращая ручку на место. — Он имеет право знать, почему активы утекают на ветер. Ты ведешь себя как капризный ребенок, Анна. Вместо того чтобы признать ошибку и оптимизировать расходы, ты устраиваешь бунт.
— Бунт? — Анна горько усмехнулась. — Дима, я просто хочу жить! Я хочу купить йогурт, если мне хочется есть. Я хочу сдать триста рублей на подарок, чтобы не выглядеть изгоем в коллективе. Я работаю по десять часов в сутки! Куда деваются мои деньги?
— Твои деньги идут на погашение обязательств. На наше будущее.
— На какое будущее? — Анна подошла к окну. За стеклом горели огни большого города, где люди ходили в кино, покупали кофе, смеялись и жили, не оглядываясь на чеки пятилетней давности. — Мы пять лет платим ипотеку. Но квартира записана на твою маму, «для безопасности». Мы пять лет экономим на еде, одежде, отдыхе. И каждый раз, когда я заикаюсь о том, чтобы поехать на море, ты достаешь этот чертов калькулятор.
— Кстати, о море, — перебил её Дмитрий, словно вспомнив незначительную деталь. — Я видел уведомление на твоей почте. Санаторий в Минводах. Бронь на сентябрь.
Анна замерла. Холод прошел по спине. Она действительно забронировала путевку тайком, надеясь поставить мужа перед фактом. Это была её последняя надежда на нормальный отдых, на возможность вырваться из этого душного, пропитанного экономией склепа.
— Ты лазил в моей почте?
— У нас нет секретов друг от друга. Пароли должны быть общими, это вопрос доверия, — Дмитрий пожал плечами, не испытывая ни малейшего смущения. — Я отменил бронь сегодня утром.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только гудением холодильника. Анна медленно повернулась к мужу. Ей казалось, что она ослышалась.
— Ты... что сделал?
— Отменил. Деньги за бронь вернутся на карту в течение трех дней. Я уже согласовал это с мамой. Она сказала, что тратить шестьдесят тысяч на две недели «лежания в ваннах» — это преступная халатность. У родителей на даче прохудилась крыша в бане. Эти деньги пойдут туда. Ты ведь сама говорила, что хочешь помочь семье? Вот и поможем. Свежий воздух на грядках полезнее любых санаториев.
Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она вспомнила, как выбирала этот санаторий, как мечтала о массаже, о тишине, о прогулках по парку без отчетов и проверок. И вот, одним щелчком мыши, её муж и его мать перечеркнули эти мечты, превратив их в рулоны рубероида для дачной бани.
— Ты украл мой отдых, — прошептала она.
— Я перераспределил ресурсы, — поправил Дмитрий, закрывая тетрадь. — Не драматизируй. Ты поедешь к родителям, поможешь с закатками, подышишь воздухом. Это бесплатно и полезно.
Анна подошла к столу вплотную. Она видела перед собой не мужчину, а функцию. Бездушный алгоритм, настроенный на накопление средств для своих создателей. В его глазах не было ни капли сожаления. Он искренне считал, что спасает её от глупости.
— Твои родители требуют, чтобы мы отчитывались за каждую копейку и приносили чеки, потому что они дали нам денег на первый взнос пять лет назад! Ты позволяешь им копаться в нашем кошельке и критиковать мои расходы, будто я недееспособная или воровка! Я выплачу им этот долг, но жить под финансовым колпаком больше не буду! Я подаю на раздел имущества!
— Ань…
Она вскинула руку, дать понять, что это ещё не всё и продолжила:
— Ты отменил мой отпуск, чтобы починить крышу в бане, в которой мне даже мыться запрещено, чтобы «не тратить дрова».
Дмитрий открыл рот, чтобы возразить, привести очередной аргумент про «семейные ценности», но Анна перебила его жестким жестом руки.
— Молчи. Я еще не закончила. Я терпела это пять лет. Я думала, что это временные трудности. Я думала, мы команда. Но команды нет. Есть ты, твоя мама и твой папа. А я — просто рабочий скот, который приносит зарплату и должен довольствоваться сеном. Так вот. Я выплачу им этот долг. Я верну каждую копейку из тех двух миллионов, даже если мне придется работать на трех работах. Но жить под финансовым колпаком я больше не буду. Ты меня понял?!
Она выпрямилась и посмотрела на мужа сверху вниз.
— Я подаю на раздел имущества, Дима. И на развод.
Лицо Дмитрия вытянулось. Впервые за вечер маска невозмутимого бухгалтера дала трещину. Он моргнул, словно система дала сбой.
— Ты бредишь, — наконец выдавил он. — Какой развод? Какой раздел? Квартира оформлена на маму. Машина — на отца. У тебя ничего нет, Аня. Ты голая. Ты уйдешь отсюда с тем же чемоданом, с которым пришла.
— Ошибаешься, — Анна грустно улыбнулась. — У меня есть выписки со всех счетов за пять лет. Все переводы на ремонт, на технику, на мебель. Все чеки, которые ты так старательно заставлял меня сохранять. Ты сам собрал на себя досье, Дима. И суд очень заинтересуется, почему семейный бюджет уходил на улучшение чужой недвижимости.
— Ты не посмеешь, — прошипел он, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал. — Ты шантажируешь меня? Родители тебя уничтожат. Ты хоть представляешь, с кем ты связываешься?
— Представляю. С очень жадными и мелочными людьми. Завтра я иду к юристу. А сегодня... сегодня я ночую в гостинице. На те деньги, которые отложила на «черный день». И поверь, он настал.
— Сядь! — рявкнул Дмитрий, теряя контроль. — Никуда ты не пойдешь! Завтра приедут родители, и мы обсудим твоё поведение на совете. Ты должна извиниться перед отцом!
— Я никому ничего не должна, кроме банка, — бросила она, направляясь в спальню за вещами. — А твой совет директоров можешь проводить с зеркалом.
Дмитрий остался стоять посреди кухни, среди разбросанных чеков. Его лицо пошло красными пятнами. Ситуация выходила из-под контроля, график рушился, дебет не сходился с кредитом. Он схватил телефон. Нужно было срочно звонить маме. «Проект Аня» требовал немедленного кризисного вмешательства.
Звонок в дверь прозвучал не завтра вечером, как обещал Дмитрий, а через сорок минут. Резкий, требовательный, двойной — так звонят только те, кто считает, что по ту сторону двери им обязаны открыть немедленно. Анна даже не успела застегнуть молнию на дорожной сумке. Дмитрий, очевидно, вызвал «группу быстрого реагирования» сразу же, как только она вышла из кухни.
— Открой, — бросил он, стоя в дверях спальни. В руках он держал стакан воды, словно готовился запивать успокоительное. — Это родители. Они были неподалеку, на оптовой базе. Очень удачно сложилось. Сейчас мы всё решим в спокойной обстановке.
Анна слышала, как за дверью тяжело дышит Галина Ивановна и шуршит пакетами Сергей Петрович. Бежать было некуда. Она вышла в прихожую и щелкнула замком.
В квартиру ввалилась не просто родня, а комиссия по делам несостоятельности. Галина Ивановна, в своем неизменном сером плаще, который она носила уже лет десять «из принципа разумного потребления», даже не поздоровалась. Её цепкий взгляд мгновенно скользнул по включенной лампочке в коридоре, затем по ботинкам Анны, стоящим не ровно по линии, а чуть наискосок.
— Свет горит, хотя на улице еще не совсем темно, — вместо приветствия произнесла свекровь, проходя в квартиру и по-хозяйски ставя тяжелые сумки на пол. — Дима сказал, у нас тут чрезвычайное происшествие? Бунт на корабле?
Следом вошел Сергей Петрович. Он снял кепку, аккуратно отряхнул её и повесил на крючок. Его лицо выражало скорбную серьезность, с какой обычно сообщают о падении курса акций.
— Проходите на кухню, — скомандовал он. — Разговор будет долгим. Дима, доставай гроссбух. Галя, проверь запасы, раз уж мы здесь. Нужно понять, насколько глубока финансовая яма, в которую нас тянет твоя жена.
Анна молча прислонилась к стене. Её трясло, но не от страха, а от сюрреализма происходящего. В ее собственной квартире, купленной в браке, три человека решали её судьбу, словно она была сломанным тостером, который проще выбросить, чем чинить.
На кухне воцарилась атмосфера трибунала. Сергей Петрович занял место во главе стола, Дмитрий сел по правую руку, а Галина Ивановна начала инспекцию. Она открыла холодильник, фыркнула и достала пачку сливочного масла.
— Восемьдесят два процента жирности, — провозгласила она, потрясая пачкой как уликой. — Сережа, ты видишь? Они покупают масло за двести рублей, когда в «Светофоре» спред лежит по сорок. На вкус то же самое, в кашу пойдет. Аня, ты что, французская королева? Тебе деньги жгут карман?
— Это масло, Галина Ивановна. Настоящее масло, — тихо ответила Анна. — Мы его едим. Это не роскошь.
— Роскошь — это иметь долги перед семьей и жрать элитные продукты! — рявкнула свекровь, захлопывая холодильник с такой силой, что звякнули банки. — Дима сказал, ты собралась в санаторий? Шестьдесят тысяч? Ты в своем уме? У отца грыжа, ему операция нужна, а ты жопу греть собралась?
— Операция плановая, по квоте, бесплатно! — не выдержала Анна. — А я на этот санаторий откладывала полгода с премий!
— Премии — это не твои личные деньги, это сверхприбыль домохозяйства! — ударил ладонью по столу Сергей Петрович. — Сядь!
Анна села на табурет у входа. Она чувствовала себя подсудимой.
— Значит так, — начал свекор, поправляя очки. — Дима показал мне твои траты за месяц. Кофе на вынос, колготки, подарки коллегам... Это не просто расточительство, это саботаж. Мы вложили в вас два миллиона. Это были наши «гробовые», наши накопления за всю жизнь. Мы рассчитывали, что вы, как порядочные люди, будете жить скромно, отдавать нам долг, а на остаток, может быть, купите дачу, чтобы нам было где проводить лето. А что мы видим?
Он сделал паузу, обводя взглядом кухню.
— Мы видим эгоизм. Ты, Анна, решила, что раз штамп в паспорте стоит, то можно сесть мужу на шею. Но ты забыла, кто здесь главный акционер. Кто платит, тот и заказывает музыку. А музыку ты заказываешь фальшивую.
— Я работаю, Сергей Петрович, — процедила Анна. — Я получаю больше вашего сына. Почему я должна жить в нищете ради вашей прихоти?
— Потому что семья — это единый организм! — вмешалась Галина Ивановна, перебирая крупы в шкафчике. — А ты — раковая опухоль, которая тянет ресурсы. Смотри, Сережа, гречка "Мистраль". Элитная! Им развесная не подходит! С камнями им лень перебирать!
Дмитрий сидел, опустив глаза в стол, и кивал в такт словам матери. Он был полностью на их стороне. Его лицо выражало смесь обиды и торжества: наконец-то его «транжиру-жену» призвали к порядку.
— Мы посовещались с матерью, пока ехали, — продолжил Сергей Петрович жестким, безапелляционным тоном. — И приняли решение. Твое финансовое поведение признано некомпетентным. С завтрашнего дня вводится внешнее управление.
Он достал блокнот и начал зачитывать пункты, словно приговор:
— Первое. Все твои банковские карты, включая зарплатную, передаются Дмитрию. Он будет выдавать тебе наличные: на проезд — строго по тарифу метро, и на обед — двести рублей в день. Судочки будешь брать из дома.
— Второе, — подхватила Галина Ивановна, плотоядно улыбаясь. — Отпуск отменяется. Деньги за бронь уже, слава богу, вернулись, Димочка проследил. Эти средства пойдут на ремонт крыши на даче и на закупку картофеля на зиму.
— Третье, — Сергей Петрович посмотрел на Анну поверх очков. — Поскольку ты показала свою несостоятельность, мы считаем, что твоего вклада в бюджет недостаточно для покрытия долга. Тебе нужно найти вторую работу. Вечернюю. Уборщицей, диспетчером — неважно. Лишние двадцать тысяч нам не помешают. А то ишь, привыкла в семь вечера уже дома быть, сериалы смотреть.
Анна слушала их, и в ушах звенело. Это было безумие. Трое взрослых людей на полном серьезе планировали превратить её в рабыню, отобрать паспорт (фигурально выражаясь картами) и отправить мыть полы, чтобы они могли купить больше дешевого масла и рубероида.
— А если я откажусь? — спросила она, глядя прямо в глаза свекру.
— Тогда ты пойдешь на улицу, — спокойно ответил Дмитрий, впервые за разговор подав голос. — Но учти, Аня. Уйти ты можешь. Но все вещи, купленные на наши деньги — техника, мебель, даже твоя зимняя куртка — останутся здесь. Это активы семьи. Ты пришла голодранкой, голодранкой и уйдешь.
— И мы всем расскажем, какая ты, — добавила Галина Ивановна ядовито. — Всем твоим подругам, на работе... Расскажем, как ты обокрала пенсионеров, как бросила мужа, который тебя из грязи вытащил. У нас связи есть, город маленький. Стыда не оберешься.
Анна посмотрела на мужа. На человека, с которым спала в одной постели, с которым планировала детей. Сейчас он смотрел на неё как на сломанный банкомат. В его взгляде не было любви. Там был только калькулятор.
— Вторая работа? — переспросила она тихо. — Чтобы быстрее отдать вам долг за «подарок»?
— Именно, — кивнул Сергей Петрович. — И не вздумай юлить. Мы будем проверять. Каждый вечер отчет. Каждая копейка на счет. И чеки, Анна. Чеки теперь будешь не в урну выбрасывать, а подшивать в папку. Иначе мы примем меры посерьезнее.
Галина Ивановна вытащила из сумки пачку дешевых макарон и с грохотом поставила на стол перед Анной.
— Вот. Учись готовить экономно. А то ишь, йогурты ей с персиком... С завтрашнего дня живем по-новому.
В кухне повисла тяжелая, душная тишина. Пахло старой одеждой свекров, дешевым стиральным порошком и безысходностью. Анна поняла: переговоры окончены. Это была не семья. Это была секта свидетелей экономии, и она только что была приговорена к пожизненному служению.
Но они не знали одного. У неё в сумке, в потайном кармане, лежал не только паспорт, но и маленькая флешка. И на этой флешке была информация, которая стоила гораздо больше, чем все их мешки с картошкой вместе взятые.
Анна медленно опустила руку в сумку. Галина Ивановна победоносно ухмыльнулась, ожидая увидеть зарплатную карту, которую невестка сейчас покорно положит на стол рядом с пачкой дешевых макарон «Красная цена». Дмитрий расслабил плечи, его лицо приняло выражение снисходительного учителя, добившегося дисциплины в классе.
Но вместо пластиковой карты Анна извлекла толстую папку с файлами и маленькую черную флешку. Она положила эти предметы поверх «гроссбуха» Дмитрия, закрыв собой его аккуратные столбики цифр.
— Вы абсолютно правы, Сергей Петрович, — произнесла Анна. Её голос звучал пугающе ровно, в нём исчезли нотки оправдания. — Внешнее управление — это отличная идея. Но любой аудит начинается с полной инвентаризации активов и пассивов. И раз уж вы требуете прозрачности до копейки, давайте посмотрим на полную картину.
— Что это? — Дмитрий нахмурился, потянувшись к папке. — Очередные твои глупости? Чеки за кофе?
— Не трогай, — Анна накрыла папку ладонью. — Это отчет. Мой отчет. Я ведь тоже умею считать, Дима. Ты научил. Я вела двойную бухгалтерию последние два года.
Она открыла папку. Первым лежал лист с графиками.
— Итак, пункт первый. «Целевое расходование средств». Вы, Галина Ивановна, так переживали за масло по двести рублей. А теперь посмотрите сюда. — Анна ткнула пальцем в выделенную красным строку. — Ресторан «Мясо и Вино». Пятнадцать тысяч рублей за прошлый месяц. Это бизнес-ланчи вашего сына. Пока я давилась пустым рисом в офисной столовой, Дима обедал стейками.
В кухне повисла звенящая тишина. Свекровь моргнула, переводя взгляд с бумаги на сына.
— Это... это представительские расходы! — взвизгнул Дмитрий, его шея мгновенно пошла красными пятнами. — Я встречался с партнерами! Это для карьеры!
— У тебя фиксированный оклад, Дима, — холодно парировала Анна. — Твои «партнеры» — это твои школьные друзья. И платил ты с нашей общей кредитки, о которой, как ты думал, я не знаю. Я восстановила доступ через приложение.
— Пункт второй, — Анна перевернула страницу, не давая им опомниться. — «Техническое оснащение». Сергей Петрович, помните, вы жаловались, что у Димы старый ноутбук и он работает на износ? Вот выписка. Игровой компьютер, купленный три месяца назад. Сто двадцать тысяч рублей. Он стоит у него в кабинете, замаскированный под старый системный блок. Дима сказал мне, что это списанное оборудование с работы. А на самом деле это деньги, отложенные на ремонт вашего балкона.
Сергей Петрович медленно снял очки. Его руки задрожали. Для него, человека, который экономил на спичках, сумма в сто двадцать тысяч за «игрушку» звучала как государственная измена.
— Дима? — прохрипел отец. — Это правда? Мы крышу рубероидом латаем, а ты...
— Она врет! — заорал Дмитрий, вскакивая. — Она всё подстроила! Это фотошоп! Папа, ты веришь этой истеричке?!
— Сядь! — рявкнула Анна так, что Дмитрий плюхнулся обратно на табурет. — Я еще не закончила. Пункт третий. Самый интересный.
Она достала последний документ. Это была сводная таблица всех вложений в квартиру.
— Квартира записана на вас, Галина Ивановна. Вы — собственник стен. Но ремонт, мебель, техника, сантехника — всё это куплено в браке. И, судя по выпискам, восемьдесят процентов этих трат покрывала я со своей зарплаты, пока Дима «копил» на стейки и компьютеры. Общая сумма вложений за пять лет — три с половиной миллиона рублей.
Анна встала, глядя на ошеломленное семейство сверху вниз. Сейчас она казалась выше их всех.
— Я подаю на раздел имущества. Не квартиры, нет. Я подаю иск о признании права собственности на улучшения жилья и раздел совместно нажитого имущества. По закону я имею право на половину стоимости ремонта и техники. Либо вы выплачиваете мне полтора миллиона рублей компенсации прямо сейчас, и мы расходимся мирно. Либо я нанимаю бригаду, и мы демонтируем всё: плитку, ламинат, кухню, встроенные шкафы, снимаем кондиционеры и вывозим мебель. Я оставлю вам голые бетонные стены. Ровно в том виде, в котором вы «подарили» нам эту бетонную коробку.
— Ты не посмеешь... — прошептала Галина Ивановна, хватаясь за сердце. — Это варварство! Ты хочешь ободрать нас как липку!
— Я хочу забрать своё, — жестко отрезала Анна. — Вы превратили мою жизнь в финансовый концлагерь. Вы считали каждую мою йогуртовую баночку. Теперь я посчитала каждый ваш гвоздь. И поверьте, мой счет гораздо длиннее.
Она захлопнула папку и бросила её на стол.
— У вас неделя на размышление. Флешка с копиями всех транзакций у меня. Оригиналы чеков — у моего юриста, к которому я иду завтра утром. А сейчас я ухожу. Чемодан я уже собрала.
Анна развернулась и пошла в коридор. За спиной она услышала не раскаяние, не попытку её остановить. Она услышала начало конца их клана.
— Ты купил компьютер за сто тысяч?! — взревел Сергей Петрович, и звук пощечины хлестнул по воздуху. — Я хожу в куртке десять лет! Мы тебе деньги давали, чтобы ты ипотеку гасил, а ты проигрывал их?!
— Мама, скажи ему! — визжал Дмитрий. — Это всё она! Она меня довела! Мне нужно было расслабляться!
— Идиот! — голос Галины Ивановны сорвался на визг. — Она сейчас разденет нас! Полтора миллиона! Где мы возьмем такие деньги? Ты прожрал наше наследство! Вон из моего дома! Оба вон!
Анна надела пальто, взяла сумку и открыла входную дверь. Крики на кухне становились всё громче и яростнее. Семья, скрепленная жадностью и лицемерием, рассыпалась на части, как только исчезла внешняя жертва, на которую можно было сваливать все беды.
Она вышла на лестничную площадку и с наслаждением захлопнула дверь, отрезая от себя этот шум. В кармане завибрировал телефон — пришло уведомление от банка. Возврат средств за санаторий.
Анна улыбнулась впервые за долгое время. Она вызвала такси. Не «Эконом», а «Комфорт Плюс». И поехала в новую жизнь, где никто больше не посмеет требовать от неё чек за право дышать…