Дело было в марте, когда лёд на Печоре ещё такой толщины, что бурить замучаешься, а щука уже начинает просыпаться и звереть. Поставил я, значит, жерлицы. Сижу, чай из термоса попиваю, на облака любуюсь. И тут — бах! Флажок выстрелил так, что аж снег вокруг припорошило.
Подбегаю, катушка крутится со свистом, леска пальцы режет. Начинаю вываживать — чувствую, там не рыба, там целая подводная лодка. Минут двадцать мы с ней в «перетягивание каната» играли. Наконец, подвожу к лунке.
Глянул в ледяную воду и похолодел: из лунки на меня смотрит глаз размером с хорошее антоновское яблоко. И рыло такое, что в мой стандартный 150-миллиметровый бур даже по диагонали не пропихнуть. Щука пасть открыла, на меня посмотрела и, клянусь, ухмыльнулась. Мол, «ну что, рыбачок, шах и мат?».
Я и так её, и эдак — не лезет! Лунку раздавливать пешней боюсь — сойдёт же, красавица. И тут вспоминаю, что на том берегу, за заливными лугами, мужики как раз сено косили. Ну, как косили... У нас на Севере мужики суровые: если лето короткое было, они и из-под снега в марте умудряются план по заготовкам давать.
— Эй, православные! — ору во всю глотку. — Выручайте! Добыча в калибр не проходит!
Мужики народ отзывчивый. Бросили косы, перемахнули через реку — кто на лыжах, кто просто по насту аки по суху. Глянули в лунку, оценили масштаб катастрофы. Один, самый смекалистый, говорит:
— Тут, Генрих, тонкая работа нужна. Инженерная.
Достали они свои косы, аккуратно так, как хирурги скальпелем, обкосили лёд вокруг рыбины по периметру. А потом, подцепив её дружно за жабры тремя косами сразу, как рычагом — р-раз! И вытащили.
Когда щука на лед легла, хвост у неё ещё в лунке оставался, а голова уже у моих сапог. Мужики вытерли пот со лба, посмотрели на улов, потом на свои косы.
— М-да, — говорит старший. — Хорошая плотва. Ладно, пошли мы, а то трава... то есть сено под снегом вянет.
Ушли. А я остался. Щука на меня смотрит, я на неё. В итоге пришлось её на санках до дома везти, потому что в рюкзак только одна голова влезла, да и та лямки оборвала. С тех пор я на рыбалку без косы вообще не хожу — мало ли что из воды полезет!
Коптильню пришлось сооружать из старой бани, потому что обычный ящик для рыбы она восприняла бы как тесную обувную коробку.
Развели мы костер из ольхи да ивняка — дым пошел такой густой и ароматный, что олени в тундре за тридевять земель задрали носы и пошли на запах. Соседи сбежались, думали, я решил филиал консервного завода открывать.
Главная проблема была в том, что щука в предбанник целиком не помещалась. Пришлось хвост в форточку выставить. Так мимо проходящий участковый полчаса стоял и честь отдавал — думал, это флагшток такой новый установили, чешуйчатый.
Когда через три дня открыли двери, дым рассеялся, и предстала она — золотая, лоснящаяся, размером с хорошее бревно. Чтобы её на стол подать, пришлось два стола в ряд ставить и ещё табуретку под хвост подставлять.
Мужики те, что с косами помогали, пришли первыми. Сели, смотрят уважительно. Старший отломил кусок размером с каравай и говорит:
— Ну что, Генрих, на вкус как? Не сеном отдает?
Попробовали — а мясо нежнейшее! Но самое интересное началось потом: когда кости обглодали, из одной только челюсти мой сосед сделал отличные грабли, а из чешуи бабы в деревне наделали пуговиц, которых на три пятилетки хватит.
С тех пор в наших краях говорят: если увидишь рыбака с косой на плече — значит, пошел за «настоящей» рыбой, а не за мелочью пузатой.