Зеленоватые волны накатывались на пологий берег размеренно, спокойно. Они не столько взбегали по наклонному полотну разномастных чёрных камней, сколько в это полотно проваливались, напитывая его. Отхлынув, водная стихия некоторое время вбирала в себя возвращаемую берегом жидкость. Не дожидаясь полного её возвращения, приходила новая волна – точная копия предыдущей.
Сидя на куче плоских камней, пастор неотрывно смотрел на приходящие и уходящие волны. Не то, чтобы занятие это ему хоть сколько-нибудь нравилось или увлекало. Вовсе нет. Причина подобной созерцательности крылась в том, что более смотреть было не на что. Вещей взгляду доступных имелось ровно три – гладкая антрацитовая поверхность, лениво колыхающаяся водная гладь и равномерно освещённое разряженное небо.
Земля и небо при долгом их созерцании начинали сводить с ума. Да и море, пожалуй, тоже. Но вот граница стихий обходилась с разумом более тактично, чем оставшиеся на берегу люди вынужденно пользовались.
За исключением волн, местную пустоту разбавляли звуки и запахи – такие же однообразные. Со звуками всё было просто – размеренный плеск и успокаивающее шуршание воды. С запахами выходило сложнее. Пахло морскими солями и водорослями. При этом чего-либо на водоросли похожего на берегу не наблюдалось. А вода, которую всё же рискнули попробовать, оказалась пресной на вкус.
Привлечённый посторонними звуками, пастор обернулся. Идя вдоль берега, к нему приближались Вальтер и Ганс. Под их сапогами с неприятным сухим звуком хрустели чёрные каменные пластинки.
Обрадовавшись и приободрившись, пастор вскочил со своего импровизированного сидения, поспешив к приближающимся мужчинам. Не для того, чтобы узнать о результатах проведённой разведки. Не верил он в те результаты. Однако, ему имелось что рассказать.
- Зеек пытался застрелиться! – подойдя, точнее даже подбежав к Вальтеру и Гансу, взволнованно выпалил святой отец.
Взглянув на застывшую у линии прибоя фигуру магистра, штандартенфюрер зло произнёс:
- Вижу, плохо пытался. Или случилось как в том анекдоте: пуля прошла череп на вылет, но мозг не задет?
- Да нет же! – распаляясь, всплеснул руками пастор. – Он вышиб себе мозги! Но потом всё вернулось назад.
- Я не сошёл с сума! - оценив полные недоверия лица собеседников, поспешил оправдаться святой отец. – По крайней мере пока, - добавил он, раскрыв подробности. – Возникшая в результате выстрела рана стала чёрной словно сажа, после чего тело восстановилось. По словам Зеека, он даже сознание не потерял. А ещё сказал, что боли не было.
- Строго говоря, мы не узнали ничего нового, - переведя взгляд на сидящего на берегу русского, пробормотал Вальтер. – А этот что? – размыто добавил он.
Пастор понял:
- А ничего, - пожав плечами, ответил он. – Сидит у воды, улыбается. Иногда встаёт и кидает в воду камни. Ну так, знаете, чтобы они отскакивали от воды.
- Да, и сколько отскоков его рекорд? – с шутливым интересом поинтересовался Вальтер.
Вместо ответа пастор осуждающе покачал головой. Мол, в сложившейся ситуации не до шуток.
- Вы бы лучше спросили, нашли мы что-нибудь или нет, - переведя взгляд на фигуру Зеека, произнёс Вальтер.
- И как? Нашли вы что-нибудь или нет? – без особого интереса поинтересовался святой отец.
- Нет, не нашли. Зато выяснили, что текущее место - остров. Большой пустой остров, на несколько метров выступающий из воды. Если мои часы не врут, мы обошли его по периметру чуть более чем за сутки. Позже можно будет прогуляться к центру.
- Это всё бесполезно, - пространно махнул рукой пастор. – Я говорил, что этого места не существует. Так вот, своего мнения я не изменил. По моим ощущениям оно – коллективная галлюцинация, ну или что-то вроде того.
- Есть оно, нет его – дело десятое, - холодно заметил Вальтер. – Куда важнее не застрять в нём навечно, вот что меня волнует. Особенно после вашего доклада о неудавшемся суициде магистра. Делаем вывод, умереть по собственной воле нам не дадут. Кстати, надо бы забрать у него пистолет, - нахмурившись, добавил он.
- Поздно, он выкинул его в море, - раскрыл судьбу оружия пастор.
Молчавший до сего момента Ганс взял в руки висящий на его груди штурмгевер.
- Можно прострелить русскому ногу и посмотреть, что произойдёт, - предложил он, получив сразу два неодобрительных взгляда.
- Ну или магистру… - не сдался роттенфюрер.
- Отставить, от нас хотят не этого, - строго произнёс Вальтер.
- Вы что-то знаете? – оживился пастор.
- Вообще-то, загробный мир – ваша специализация, святой отец, - насмешливо заметил Вальтер.
- Сожалею, но мой опыт в этом деле никоим образом не превосходит ваш, - виноватым голосом ответил пастор, добавив: – Могу разве что обратиться к содержанию святых книг и порассуждать на тему чистилища, да вот чувствую - это излишне. Ещё могу лицемерно посоветовать не терять надежду, с которой мои дела обстоят так себе.
- Идёмте, я хочу поговорить с Зееком, - нахмурился штандартенфюрер.
Повернувшись, он уверенно направился в сторону магистра. Под ногами противно захрустели каменные пластинки.
Если верить наручным механическим часам, с момента их пробуждения в этом предельно непонятном месте, прошло без малого тридцать шесть часов. Двадцать пять крайних он и Ганс потратили на исследование береговой линии, выяснив, что пустая однообразная суша - внушительного размера остров.
Побочно пришлось выяснить, что на текущий момент им не требуется спать, есть или пить. Надобность справлять естественную нужду также отсутствовала. Что не менее удивительно, перестала накапливаться усталость, но при этом не исчезла возможность выбиться из сил. То есть, они часами могли идти по мокрым чёрным камням, не чувствуя и намёка на утомление. Но, если по этим же камням бежать, тело выдыхалось минут за пять – шесть. Потраченные силы возвращались быстро, пусть и не так, чтобы очень.
Услышав чужие шаги, Зеек обернулся. Вальтер невольно вздрогнул. На него смотрели пустые потухшие глаза безвозвратно отчаявшегося человека.
Да и в целом фигура магистра, ранее вся такая энергичная, ссутулилась, стушевалась.
- У вас всё в порядке? – не найдя в глазах Зеека самого нежелательного – безумия, поинтересовался Вальтер.
- Я похож на человека, у которого хоть что-то в порядке? – пустым голосом спросил Зеек.
Пожав плечами, Вальтер заметил:
- Чтобы понять в порядке человек или нет, необходимо иметь некий соразмерный ситуации эталон поведения. У меня такого эталона нет. Я даже не особо уверен в лично своей адекватности. Возможно, мне следовало бы кричать, рвать на голове волосы или даже попытаться застрелиться. Кстати, мне бы хотелось узнать, зачем вы это сделали? Выстрелили в себя, в смысле. Вот уж от кого, а от вас не ожидал.
Не спеша отвечать, магистр с десяток секунд созерцал зеленоватые волны. Лицо его стало лицом человека старательно подбирающего слова.
Тем временем к месту разговора приблизились Ганс и пастор. Явно не знающие чем себя занять, они с потерянным видом остановились в нескольких шагах.
Оторвав взгляд от мерно накатывающих волн, магистр обратился к Вальтеру:
- Когда вы поняли, что умрёте? Я имею виду, в какой момент своей жизни осознали, что не бессмертны?
- Сложно сказать. Сколько себя помню, я периодически размышлял о смерти, - не секунды не думая, ответил Вальтер.
- Так не бывает, - покачал головой магистр. – В детстве и юности, все мы считаем себя бессмертными. Некоторые не расстаются с этой уверенностью даже на смертном ложе, - заметил он.
- Мой дед держал большую ферму, - немного подумав, заговорил Вальтер. - Коровы, лошади, свиньи, козы, гуси, куры. Сколько себя помню, лето я проводил у него. Дед позволял мне смотреть, как колют свиней и режут быков. Позже, лет в двенадцать наверно, когда во мне пробудился нездоровый интерес к акту убийства, он позволил мне зарубить курицу. Знаете наверно, как она потом смешно бегает, фонтанируя кровью. Оценив мой животный восторг, дед провёл вдумчивую беседу о том, что нельзя убивать без веской на то причины. И что все мы на Земле лишь временные гости.
- Повезло вам, - пробормотал магистр. – Я страшусь смерти с семи лет. Моя младшая сестра. Когда мне было семь лет, она умерла от тифа. С этого момента и до сего дня, всю свою чёртову жизнь, я засыпал со страхом не проснуться утором. Так и хочеться сказать: на моих плечах неподъёмный груз небытия. Да вот только какай же он неподъёмный, если я дотащил его до этого дня?
- Именно из-за страха смерти, я и увлёкся мистикой, – продолжал магистр. – С головой погрузился в это уютное убежище страждущих дураков. Правда лично мне повезло приобщиться к тому, что можно назвать тайными знаниями. Но и в них не обрёл я покоя. О! Мой пытливый ум – вот моё главное проклятие! Видите ли, наличие чудес, коих я узрел множество, никоим образом не страхует нас от забвения. Чудеса не есть подтверждение бессмертия души. Вот уж глупая байка! Не лучше её рассказы о перерождении. Ну правда, что за бред? Само сущее указывает, что смерть – обязательный атрибут развития. Отбор происходит на всех уровнях. В серию идут лучшие решения, да и то лишь затем, чтобы позже сгинуть, освободив место для новых вариантов. Вечная жизнь, что за вздор…
Прервав разволновавшегося магистра: ускоряя речь, Зеек принялся заламывать себе руки, Вальтер строго спросил:
- Ваша попытка застрелиться, противоречит всему вами сказанному. Да и текущее место, противоречит ему тоже, - заметил он.
- Вы не понимаете. Вы ничего не понимаете, - севшим голосом запротестовал Зеек.
- Ну так объясните нам, – попросил, а точнее потребовал Вальтер.
Слева донёсся плеск. Повернувшись в сторону звука, Вальтер увидел поднявшегося с поверхности русского. Встав на ноги, он принялся поднимать и запускать в сторону воды плоские камни. Блюм-блюм-блюм-плеск – весело прыгали по зеленоватой воде каменные пластинки.
В момент броска бывший пленник мотал головой. Даже отсюда была хорошо видна страшная рана на его затылке.
Как ранее заключил Зеек, полученное пленником ранение было смертельным. Умирать он, однако, не спешил. Идти на контакт, впрочем, тоже. Похоже, что-то повредилось в его голове. Большую часть времени он сидел на берегу, созерцая прибой. Иногда вставал и начинал вот так, себе на уме, бросать в воду камни.
- Я пришёл к выводу, что это место нас поглотит – безвозвратно и окончательно, - привлекая к себе внимание, пробормотал Зеек. – И что убить себя – единственный шанс из него вырваться. Как я сказал, уверенности в посмертном существовании у меня нет. Но вот то, что все мы здесь сгинем – это точно. Я уверен в этом стопроцентно, - с унынием заключил он.
- Вы расклеились, Зеек, - обвиняюще произнёс Вальтер. – Вспомните, не так давно пастор заявил нам, что из этого места возвращались. Значит шанс есть и на него стоит надеяться. Особенно, когда другого не остаётся, - добавил он.
Магистр хотел что-то ответить, но не смог. Челюсть его непроизвольно задёргалась, взгляд устремился за спины стоящих рядом людей.
Штандартенфюрер всегда считал, что выражение «глаза из орбит вылезли» исключительно метафорическое. Сейчас же, глядя на Зеека, он убедился, что нечто практическое в нём всё же имеется.
Узрев реакцию магистра, Вальтер, Ганс и пастор обернулись и замерли. Из глубины острова к ним шёл человек. Его коричневато-серая фигурка ясно выделялась на фоне чёрной земли. Медленно приближаясь, она постепенно увеличивалась в размерах.
Собравшиеся отреагировали на ситуацию весьма странным образом. Они замерли, молча уставившись на приближающегося человека.
Не дождавшись комментариев, Вальтер хотел обратиться к Зееку, с целью узнать, нет ли шанса, что к ним присоединился один из его ассистентов. Хотел, но не смог. По непонятным причинам тело начало слушаться весьма ограниченно. Можно было крутить глазами и вертеть головой, но не более того. Судя по воцарившемуся молчанию, остальные оказались в схожем положении.
Спустя несколько минут незнакомец приблизился. Он оказался немолодым уже мужчиной, очень приличным на вид. Одет он был в клетчатый коричневый пиджак и в тон пиджаку брюки. Обут в лёгкие летние ботинки, тоже коричневые. Что касается его лица, то было харизматичное лицо интеллигентного еврея со всеми приписываемыми семитам атрибутами – тёмными вьющимися волосами, заметной горбинкой на носу и с хорошо заметной восточной смуглостью. А вот бороды и пейсов не оказалось. Волосы были уложены на европейский лад.
Приблизившись, незнакомец критично оглядел замершую компанию. В его карих глазах забегали колкие искорки, какие указывают обычно на хорошее чувство юмора.
- Герр доктор, как ваши дела, как настроение? - сипловатым голосом обратился к Зееку еврей. – Вижу, что не очень, но вы не расстраивайтесь. Смотрите на вещи позитивно. Вот вы, например, уже пережили меня на целых два года. Понимаю, что в вашем положении так себе аргумент. Но, что поделать. Как по мне, так человеческий мир буквально склеен «так себе аргументами». На них, по-видимому, и держится.
Произнеся данный приветственный спич, обладатель клетчатого пиджака и брюк виновато развёл руками. Мол, я старался быть милым и занимательным. Извините, если что не так.
Находящийся позади Вальтера магистр закашлялся. Захрустели каменные пластинки: судя по звукам, получивший свободу движения магистр опустился на колени.
- Ты умер, тебя нет, - поднимаясь на ноги, хриплым голосом пробормотал Зеек.
- Герр доктор, - возмущённо всплеснул руками еврей. - Неужели за прошедшие два года ваш немецкий стал настолько плох? – с неверием в голосе спросил он, объяснив суть проявленного возмущения. – Вы не просто начали путать отдельные слова, я наблюдаю ошибочное употребление словосочетаний. Верно было сказать не «Ты умер», а «Я тебя убил». Или вы имеете другое видение произошедших тогда событий?
Не то чтобы к Вальтеру вернулась полная свобода движения, он получил возможность развернуться, дабы нормально созерцать сцену происходящего общения. Но вот присоединиться к разговору он не мог, зато получил возможность видеть Зеека, всего такого возмущённого и недовольного.
- Тебя здесь нет. Ты - образ из моей головы, - зло прошипел магистр.
Было видно, внезапная встреча Зеека разозлила. Злость вернула ему весомую часть утраченной самоуверенности.
- Отрицаете, значит? - с осуждением отметил немолодой еврей. - А ведь было время, мы так хорошо беседовали. Помните тот сладкий чай, которым вы напоили меня при первой встрече? - напомнил он Зееку. - О! - обвёл он насмешливым взглядом безмолвных Вальтера, Ганса и пастора, после к ним обратившись. – Вы и не представляете себе, господа, сколь сильно человек может быть благодарен за стакан сладкого чая после трёх месяцев пустой лагерной похлёбки…
- Тебя нет, - упрямо заявил магистр. – Ты – фантом, собранный из моих воспоминаний, - уверенно заключил он.
- Я бы мог с вами поспорить, герр доктор, но не стану, - сочувственно на Зеека посмотрев, произнёс еврей. - И не потому, что предмет мне не интересен. Видите ли, я здесь ради другого спора, который мы с вами не закончили. Помните нашу последнюю встречу? Когда я уже всё вам выложил, отчего стал неинтересен. Вы тогда заявили мне, что евреи - нелюди, во всём уступающие арийской расе. Признаться, совершенно не ожидал подобное от вас услышать. Мне казалось, что вы - человек образованный и неглупый, с широким, не смею спорить, кругозором, никак не должны верить в подобную ерунду. И тут такое. Нет, нет и ещё раз нет! Я не хочу, вы слышите? Не хочу принимать, что вы смели воспользоваться столь дешёвым оправданием! Или вернее будет сказать, удобным? – глядя на безмолвствующего магистра, прищурился гость.
- Но то эмоции, - осёкся он. – Оставим их и обратимся к разуму. Так вот, повторю мной тогда сказанное. Предъявите мне вашего мифического арийца и я, с ним побеседовав, быть может признаю свою интеллектуальную немощность. Почему нет? Ведь я, как мне кажется, человек гибкий и открытый к диалогу. Если же под истинным арийцем вы подразумеваете себя, готов внимательно выслушать ваши аргументы. Очень надеюсь, они будут более интеллектуальными, нежели бак с ледяной водой. И так?.. – вопросительно уставился на Зеека удивительный гость.
- Ты меня из себя не выведешь. Суть ведь в этом? – с презрением на еврея глядя, спросил магистр. – И вообще, катись в ту преисподнюю, откуда вылез, - буркнул он.
- То есть, от запрошенного мной диалога вы отказываетесь и остаётесь на прежней позиции? – строго поинтересовался еврей.
- А это что-то изменит? – всё также презрительно спросил Зеек.
- Как я имею неудовольствие видеть, в вашем конкретном случае нет, - спокойно и уверенно ответил еврей.
- Вот и вали отсюда. Достала уже твоя мерзкая рожа, - раздражённо заявил магистр.
Выступающий немым наблюдателем Вальтер подумал, что Зеек ведёт себя странно. Не то чтобы неестественно, наоборот. Магистр словно забыл, где он находится, обнажив своё истинное к вещам отношение.
- Как скажете, герр доктор, как скажете, - с печальным видом пожал плечами еврей. – Есть только одно не очень благоприятное для вас обстоятельство. К моему сожалению, его суть довольно проблематично выразить. Зато можно продемонстрировать. Вот, собственно, наблюдайте…
Закончив говорить, визитёр выставил перед собой раскрытые ладони. Вальтер обратил внимание на длинные узловатые пальцы. Ему подумалось, что так должны выглядеть руки профессионального пианиста.
В следующий миг руки еврея стали быстро чернеть. Начиная с кончиков пальцев, они обращались в пепел, невесомые холопья которого подхватывал легкий, едва ощутимый ветерок. Отлетая, хлопья не успевали долететь до земли. Ещё в полёте они истлевали, пожирались едва заметным чёрно-красным огнём.
В уши ударил полный невыразимого ужаса крик магистра. Переведя взгляд, Вальтер увидел, что процесс превращения в пепел охватил и Зеека. Быстро и неумолимо чернели и распадались не только руки магистра, но и его голова и одежда. В секунды сожрав последнюю, процесс истлевания взялся за стремительно чернеющее тело.
Судя по всему, больно Зееку не было. Но вот то, что его охватил невыразимый катарсический ужас было видно точно. Рухнув на камни, захлёбывающийся воздухом магистр неотрывно пялился на свои разрушающиеся руки. Все остальные наблюдали за процессом недвижно и молча.
Все, кроме одного.
Блюм-блюм-блюм-блюм… - поскакал по воде очередной брошенный камень.
Безмолвный русский не потерял подвижность. Возможно потому, что ему была безразлична развернувшаяся трагедия. А может, он просто не знал немецкого языка.
Не прошло и минуты, как оба тела рассыпались полностью, сгорев без остатка. А после на мир навалился плотный жёлто-серый туман. Точнее, туманом стал сам мир – чувственно реальный, но невозможный совершенно.
Сознание Вальтера провалилось, исчезло. Когда же оно вернулось, тумана более не было. Как и не оказалось под ногами каменистого острова и накатывающих на его берег зеленоватых волн. То, что он увидел вокруг, являлось городом. Городом для жизни, но не для людей.
***
Улица была длинной, прямой, пустой и какой-то неправильной. По обе её стороны высились стройные белые строения.
Дома, если это конечно были они, имели высоту около двенадцати метров. Сколько в них содержится этажей, было решительно непонятно. Внизу, на уровне тротуара, в каждом строении имелся арочный вход подходящего для человека размера. Над входом, на высоте около шести метров, располагалось большое круглое окно, застеклённое полупрозрачным чёрным стеклом. И так в каждом доме, коих имелось множество, в какую сторону улицы ни посмотри.
Окна привлекали уже тем, что являлись мозаичными витражами. При этом, вставленные в металлическую оправу фрагменты не были разноцветными. Полупрозрачное тёмное стекло имело неприветливый чёрно-фиолетовый цвет. Но вот сама оправа сверкала платиновым блеском. В создаваемом ею узоре содержался конкретный и ясный смысл. Несмотря на мнимую ясность, подступиться к нему было решительно неоткуда.
Повертев головой, Вальтер понял, чем именно его смутила пустующая улица. Во-первых, отсутствовало разделение на дорогу и тротуары. Во-вторых, все дома имели абсолютно одинаковую форму – высокие прямоугольники с равносторонним основанием. И в-третьих, отсутствовали положенные человеческому городу урны, скамейки, клумбы, электрические провода, банальная пыль, наконец. Ничего этого не было. Только светлый камень, арочные зевы входов и тёмные окна-витражи.
Дальнейшее изучение показало, что между домами имелись узкие проулки, за которыми угадывалась такая же улица и ещё ряд однообразных белых строений.
Единственное, чем однотипные дома отличались, так это своими окнами-витражами. И вот ими они различались невыразимо-конкретно. Словно в каждом узоре скрывалась чёткая фраза на чужом языке.
Позади штандартенфюрера горячо забормотали. Вздрогнув, Вальтер обернулся. Стоя на коленях, бледный словно смерть пастор неистово шептал молитву. Напоминая о пережитом потрясении, вид его излучал душевный трепет и страх.
Следом за пастором проявился Ганс. В чёрной каске, зелёной шинели и со штурмгевером на груди, он смотрелся исключительно не к месту. Появившись, роттенфюрер принялся ошарашенно озираться.
Русский не столько появился, сколько нашёлся. Стоя у входа в ближайший дом, он вглядывался в застилающий проход плотный молочно-белый туман. Заполняющая арку входа завеса не выглядела опасной, но входить в неё или даже к ней прикасаться, решительно не хотелось.
Остановив взгляд на неистово молящемся пасторе, Вальтер залился весёлые смехом. Испуганно замолкнув, святой отец поднял глаза, посмотрев на штандартенфюрера потерянно и обречённо.
- Шеф, вы в порядке? – положив на плечо Вальтера руку, напряжённо поинтересовался Ганс.
- Да, да, в полном, - перестав хохотать, ответил Вальтер. – Святой отец напугал меня своим бормотанием, - объяснил он, добавив: – В текущих условиях, это показалось мне смешным.
- Я думаю нам конец, шеф, - с обречённым приятием, выразил своё мнение Ганс.
- Вероятнее всего так оно и есть, - успокоившись, легко согласился Вальтер. – Но вот лично мне категорически не хочется тратить свои последние часы на бесполезные содрогания, - добавил он.
Сказанное являлось правдой. Вальтера охватило не совсем понятное ему самому смирение. Быть может, в глубине себя он осознал величие сил, во власти которых оказался. Перед их лицом смирение не выглядело слабостью. Скорее оно походило на сыновнее почтение.
- Вы очень храбрый человек, шеф, - с уважением посмотрев на начальство, пробормотал Ганс.
Грустно улыбнувшись, уж чего, а храбрости он в себе не чувствовал, Вальтер предложил:
- Предлагаю пройтись и оглядеться. Это место выглядит на порядок занимательнее предыдущего. Обратите внимание на окна. Они разные и их приятно разглядывать.
Было видно, что пастор и Ганс энтузиазма Вальтера не разделяют. Но и особой паники по поводу происходящего не испытывают. Их паника закончилась в первые часы после попадания в этот мир. Произошедшее с Зееком ударило по ним, но не сломило. Возможно, из-за изначального неверия в благоприятный исход.
Взяв себя в руки, пастор принялся подниматься с застилавших поверхность жемчужно-серых каменных плит. Наблюдавшему за святым отцом Вальтеру отчего-то подумалось, что замостили улицу очень по-немецки – качественно, основательно и на века. От этой чудной в общем-то мысли он чуть было не рассмеялся повторно.
Видя, что остальные намереваются куда-то идти, к отряду подошёл русский. Как и ранее, он создавал впечатление человека не в себе.
Подумав, что бывший пленник начал вести себя более осмысленно, Вальтер прикинул, а не заговорить ли с ним по-русски. Отчего-то этого не хотелось. Быть может, из-за чувства вины. Хотя скорее из-за допущенного где-то малодушия.
Не став развивать неприятную мысль, штандартенфюрер посмотрел на небо. Зеленоватая дымка над головой осталась прежней, разве что стала чуть более пронзительной.
Б-Б-Б-О-О-О-М-М-М! – сотряс пространство Великий звук.
Б-Б-Б-О-О-О-М-М-М! – прозвучал он снова, заполнив собой всякий объём, всякую щёлочку, клеточку. Заставил вторить себе каждую тварь – живую и неживую.
И выше бери! Каждый мельчайший атом вступил с ним в восторженный резонанс.
Б-Б-Б-О-О-О-М-М-М! – третий удар подавил, подчинил, вознёс! Наполнил неописуемым восторгом тело и дух.
Четверо землян ошарашенно замерли, ибо никогда и нигде не слышали они ничего подобного. Током, холодом и жаром; всепроникающим трепетным гулом; воззванием к духу – всем этим вместе и ими же по отдельности являлся удивительный звук.
И стоило только ему смолкнуть, как стало жутко. Страшно и жутко.
Из арочных проходов домов начали выходить серые силуэты. Бесформенные, невесомые, полупрозрачные, они в секунды заполнили улицу. Их было много. Из каждого строения вышло не менее десяти. Покидая дома, призрачные фигуры торопливым синхронным потоком устремились по улице в одну сторону. В ритме их движения содержалось что-то жуткое, чужое, потустороннее.
При всём этом, будучи бестелесными на вид, ни одна из фигур не соприкоснулась с замершими посреди улицы людьми. Непонятные сущности обтекали людей так, как обтекают противоположный полюс заряженные частицы.
И тут же, они проходили очень близко – эти непонятные призрачные жители. Но дотронуться до них было никак нельзя. Не потому, что отсутствовала физическая возможности. На то был положен внутренний запрет. Некое нежелание нарушить святость великой традиции.
Наводнив улицу, призрачные фигуры скорым потоком текли по ней минуты три, после чего резко оборвались, закончились. Ещё с полминуты они удалялись, уверенно двигаясь к загадочной цели.
- Зеек бы многое отдал, чтобы всё это услышать и увидеть, - придя в себя, пробормотал пастор. - Но он не заслужил, поэтому его забрали первым, - добавил он.
Всё ещё находясь под впечатлением пережитого, Вальтер растерянно спросил:
- Этот звук? Что это было?
- Воззвание к духу, я полагаю, - не очень понятно объяснил пастор.
Видя, что его не поняли, святой отец попытался объяснить доходчивей:
- Звук церковного колокола взывает паству к молитве. Пусть колокол, по сути, кусок железа, а звонарь грешный человек, в создаваемом ими звуке присутствует толика истинной святости. Здесь же имело место быть нечто схожее, но куда более приближенное к божественной сути.
Переварив услышанное, Вальтер предложил:
- Предлагаю сходить посмотреть куда направились эти странные создания. Быть может, где-то там у них церковь или храм. Возможно, в нём мы сможем с кем-нибудь пообщаться. Или у вас есть другие предложения? – обратился к товарищам он.
Пастор на сказанное пожал плечами, мол, предложений нет. Ганс реакции не проявил. Сжимая оружие, он растерянно смотрел по направлению убытия призрачной толпы. Русский просто стоял, ожидая решения остальных.
Не получив возражений, Вальтер зашагал по гладким каменным плитам. Ганс и пастор направились следом. Русский потянулся за остальными.
Спустя несколько минут неторопливой ходьбы Ганс пробормотал:
- Здесь неестественно пусто и никаких следов нет. Сора какого, например,
- После призраков мусора не остаётся, - обернувшись, улыбнулся Вальтер. – Хотя дома и дорога выглядят… функциональными, - подобрал он подходящее слово.
Размышляющий о чём-то своём пастор без особой уверенности произнёс:
- У меня есть два варианта объяснения происходящего. Первый - местные жители вполне себе настоящие. Из плоти и крови, в смысле. Призраки здесь мы. И видят они нас очень схоже – размытыми призрачными фигурами. Второе возможное объяснение, мы находимся в чужом воспоминании. Всё то, что владелец памяти помнит плохо или в общих чертах, воспроизводится вот в таком вот призрачном виде.
Вместо ответа или комментария Вальтер ускорил шаг. Ускорение принесло плоды. Не прошло и пяти минут, как впереди показалось свободное от строений пространство. В его границах мельтешили и двигались смазанные расстоянием контрастные объекты.
Хорошо или плохо, но разобраться в увиденном не удалось.
Нечто заставило штандартенфюрера остановиться. Секундой после пропала возможность говорить. Телом овладело уже знакомое состояние наблюдающего невмешательства.
- Ганс, несносный ты мальчишка! Где ты шляешься?! Кто будет помогать матери, а? – раздался позади сварливый женский голос.
Вальтер обернулся. Точнее, ему позволено было обернуться.
С левой стороны улицы, рядом со входом в ближайшее строение, стояла невысокая полноватая женщина в застиранном зелёном платье. Во внешности её присутствовал след былой красоты, давно утраченной, а может и растраченной. Но и отталкивающего впечатления фрау не создавала. Пожившая сварливая немка, обременённая грузом житейских забот.
Оглядев женщину, Вальтер растерялся. Он готов был увидеть всё что угодно, но только не это.
Ганс предпринял неуверенную попытку возразить:
- Мам, я уже взрослый. Я сам решу, когда мне возвращаться домой.
- Что ты там бубнишь, а? Что бубнишь, я спрашиваю? – возмутилась женщина. – Сколько раз я тебе говорила не мямлить. Говори ясно и чётко, слышишь? – потребовала она, вывалив на сына скоп претензий. – Во что это ты такое одет? И что за «ведро» на твоей глупой башке? А эта железяка в твоих руках? Выбрось её немедленно!
- Мам, это моя форма. А в руках у меня табельное оружие. Я не могу его выбросить, - старясь быть мужественным, возразил Ганс.
И опять же, как и Зеек, роттенфюрер вёл себя странно. И если Зеек осознавал, что перед ним некий «мираж», то Ганс, похоже, вполне искренне полагал, что припирается со своей матушкой. И что сам он есть ни кто иной, как непоседливый Бременский подросток. Что, конечно же, никоим образом не соответствовало действительности.
Увы, сообщить ему об этом не имелось никакой возможности.
Отказ выбросить штурмгевер произвёл на женщину сильное впечатление. На её лице появилось понимание, сменившееся после большими разочарованием и расстройством.
- Вот оно значит как, - всхлипнула она. – Пошёл по стопам своего тупого солдафона-папаши? Думаешь мне мало было хоронить его поеденный собаками труп? Я же сказала тебе стать зубным врачом! Такая замечательная профессия. Почему ты меня не послушал? Я так надеялась, что ты вырастишь приличным человеком. Приличным и самостоятельным.
- Мам, я самостоятельный, - виновато пробубнил Ганс.
Со стороны сцена выглядела комичной до жути. Двухметровый вооружённый бугай с обветренным лицом профессионального убийцы неуверенно мнётся перед сварливой матушкой.
- Тогда объясни мне, где была твоя хвалёная самостоятельность, когда тебе приказали расстрелять ТЕХ людей? – нанесла решающий удар фрау.
- Мам, они были врагами Германии, - упавшим голосом промямлил ротенфюрер.
- Германии? Или всё же этой вашей нацисткой партии? Ты понимаешь, что убивал своих соотечественников из-за различия в политических взглядах? А теперь возьми и подумай, чтобы сказал на это твой покойный ефрейтор-отец? Этому он тебя учил? Нечего ответить, да, негодный мальчишка?
Вальтер понимал о чём идёт речь. Юнца-Ганса занесло в НСДАП чуть ли не с первых дней её образования. На этапе захвата партией реальной власти, он взял на себя роль боевика-ликвидатора. Да и вообще, по полной замарался в устранении неугодных, коих имелось немало.
«Беспощаден к врагам рейха» - вспомнил он личное дело Ганса.
Данную формулировку вписывали лишь тем, кто лично участвовал в расстрелах и ликвидациях.
В оправдание Ганса стоит сказать, что, повзрослев и поумнев, он при первой возможности соскочил с нехорошей роли.
- Молчишь, негодник? – укоризненно поинтересовалась недовольная фрау. – Марш домой! – заявила она, после чего развернулась и шагнула в молочно-белый туман, в который провалилась, исчезла.
Потупившись, Ганс побрёл следом.
Вальтер хотел крикнуть, что нет, стой, входить в дом ни в коем случае нельзя. Он не знал почему именно нельзя, однако, не сомневался в этом ни секунды.
Но тщетно, тщетно. Столь нужные сейчас слова немым грузом застряли в горле.
Подойдя ко входу в дом, Ганс, пригнувшись, шагнул следом за женщиной.
Первые секунды ничего не происходило. А после всё-таки произошло. От арки по белоснежному камню пополз жуткий кровавый окрас. Изменяя цвет основания, он расползался, рос, постепенно окрашивая строение в цвет свежей крови.
Зрелище выглядело жутким. И, что особенно плохо, отказаться от его созерцания было нельзя.
А после, когда кровавый окрас заполонил собой, казалось, всё, на мир навалился спасительный жёлто-серый туман.
***
Оценив вид сидящего на каменной скамье пастора, Вальтер не сумел подобрать нужного слова. На роль определения того состояния, в котором находился сейчас святой отец, просилось простое и ёмкое «опечалился». Но нет, слово было не то.
Близкое по смыслу «расстроился» не подходило вовсе. Пастор не расстроился. И не опечалился. Он…
Немецкий язык, такой практичный и точный, упрямо не желал дать подходящего определения. Нужное слово нашлось в русском языке.
«Пригорюнился», - охарактеризовал состояние пастора штандартенфюрер.
Точнее не скажешь. Святой отец именно что пригорюнился, голову повесив. И вовсе не из-за потери Ганса, и даже не по жизни своей печалился он.
Площадка, на которой в этот раз возник их поредевший отряд, находилась на стёсанной вершине невысокой горы. Невысокой-то невысокой, но где-то с полкилометра в ней имелось. К тому же гора не была одинока, а являлась частью непрерывной горной гряды. С одной её стороны, с той, что смотрела на море, был вырублен величественный лестничный серпантин.
Пожелай кто спуститься по серпантину вниз, он бы первым делом попал в небольшую предгорную долину, поросшую неземного вида причудливыми деревьями с красной, фиолетовой и чёрной листвой. А вот бегущая по рукотворным каналам вода выглядела земной - привычной. Стекая с гор и преодолевая каналы, она питала водную систему большого прибрежного Города. И был тот город велик и недоступен.
Оставив пастора и подойдя к огораживающей площадку каменной ограде, Вальтер взглянул на столь желанный и абсолютно недоступный для посещения объект.
Внизу, за серпантином и неземного вида долиной, до самого зелёного моря простирался Великий город. Спускаясь к морю пологим ковром, он врезался в водную гладь пирсами, причалами и чёрными линиями продолжительных волнорезов.
Он был велик и продуман, этот чуждый землянам удивительный город. Он завораживал своими стройными белокаменными храмами, сверкающими золотом куполов. Манил взгляд архитектурными ансамблями из парков, водных каналов, фонтанов и дворцов. Приглашал пройтись по притягательным извилистым улочкам малоэтажных кварталов, что искрились зеленью покатых крыш. Намекал, что утомлённому страннику будут рады в шумных портовых тавернах, от которых два шага до каменных причалов с пришвартованными к ним чёрным судами.
Даже по отдельности городские постройки будили в наблюдателе невольный восторг. Но будучи сведёнными вместе, они порождали неописуемое волнение и душевный трепет. В расположении зданий, в извилистых тенистых улочках, в устремлённости центральных дорог, в каналах, мостах, переходах – во всём этом присутствовал недоступный земным городам высокий смысл. Детское любопытство и тягу к неизведанному – вот что пробуждал удивительный город. Душевный трепет и юношеский восторг поднимал он из глубин очерствевшей души.
«Зачем нам всё это показывают? – задумался Вальтер. – Быть может оно есть не более чем утончённое глумление?» - предположил он.
Словно желая охолонуться, стряхнуть порождённое Городом наваждение, штандартенфюрер развернулся. Отойдя от ограды, он направился к противоположной стороне площадки. Туда, где зияла бездна и будоражил разум перекинутый через бездну невозможный подвесной мост.
Если внешняя сторона гряды смотрела на море, то внутренняя её часть ухалась в заполненный тёмной водой провал. Шириной около двух километров, он преграждал путь к безмерному горному массиву, из которого, собственно, и состоял приютивший их материк.
Они буквально вонзались в небо, эти исполинские чёрные горы. Они пронзили бы самые высокие облака, найдись они в разряженном зелёном небе. И пусть облака отсутствовали, горы-исполины оказались столь велики, что вершины их растворялись в зеленоватой дымке, наполняющей пределы небесные.
Но главным всё же был перекинутый через провал натяжной мост. Толстенные, в полметра металлические тросы крепились у основания здоровенных столбов-колонн. Разум отказывался верить, что что-то подобное мог сотворить человек или даже подвластная ему техника. Мифические титаны, вот кому под силу было стесать вершину и вонзить в каменную твердь двухметровой толщины блестящие копья.
И туи же, он был довольно прост, этот невозможный мост. Страхующими от падения сетчатыми полотнами к несущим тросам крепились расположенные в внахлёст металлические пластины, из которых и состояло полотно моста. И всё бы ничего, но ширины в том полотне имелось пять метров.
Как и в случае с лестницей, пройти по мосту было никак нельзя. И если спуск в город преграждала сила внешняя, то путь в глубину материка блокировала преграда внутренняя.
Стоило только на металлические пластины ступить, как естество охватывало постепенно возрастающее беспокойство. По мере продвижения по мосту, оно превращалось во всеохватывающий ужас. Несколько часов назад Вальтер, пастор и русский сумели пройти по мосту метров сто. На большее их не хватило.
Позади раздался призывный свист. Привлекая внимание штандартенфюрера, свистнул бывший пленник.
Обернувшись, Вальтер увидел, что оставивший каменную скамью пастор стоит вначале ведущей вниз лестницы.
«Опять он за своё», - с легким раздражением подумал Вальтер.
Тем временем святой отец, решительно сжав кулаки, начал спускаться по ступеням.
Вернувшись на обращённую к морю сторону площадки, Вальтер подошёл к началу лестницы. Немедленно на плечи его опустился невидимый груз. Тело потяжелело, налилось свинцом. Мышцы потеряли силу, словно после долгой болезни или бездействия.
Подойдя к ступеням, Вальтер переглянулся с облокотившимся на бортик ограждения русским. Бывший пленник пожал плечами, мол, пусть пробует, убеждать бесполезно.
На текущий момент безымянный красноармеец вел себя вполне осознанно, разве что не говорил. Похоже, с каждым актом переноса к нему возвращалась доля утраченного здравомыслия. Что было отчасти странно, ведь страшная рана на его затылке, та самая, в которой проглядывался разлохмаченный мозг, и не думала исчезать.
Тем временем преодолевающий мистическое давление пастор продолжал спускаться по лестнице. Оставив позади около полусотни ступеней, он рухнул, не имея более сил стоять на ногах. Не желая сдаваться, он какое-то время полз, словно пересохший на солнце червь. Когда сил ползти не стало, святой отец принялся переваливаться, с широких ступеней скатываясь.
Какое-то время это у него получалось при помощи той форы, какую давал любой спуск вниз. Но вот он достиг первой переходной площадки – ровной и гладкой, в следствие чего трюк с перекатом перестал работать.
Мыча от отчаяния, придавленный невидимой силой пастор беспомощно елозил по гладкому серому камню руками и ногами. Кое-как дотянувшись пальцами до небольшой выщерблены, он попытался подтянуться при помощи этой – весьма зыбкой опоры. Тщетно, лишь на камне появились кровавые следы от сорванных ногтей.
С минуту побарахтавшись, святой отец обессиленно замер.
Вальтер переглянулся с русским ещё раз.
Отлепившись от бортика, бывший пленник легко сбежал по лестнице вниз, поднял пастора, взвалил его на плечо, после чего, пыхтя от напряжения, вернулся на основную площадку. Не желая оставаться безучастным, Вальтер помог уложить истощённое тело на каменную скамью.
Какое-то время пастор лежал на скамье молча. Наконец, застывшая на его лице гримаса отчаяния сменилась смиренным унынием.
- Я несчастный человек, - приподнимаясь и усаживаясь, пробормотал он.
- Тот город внизу. Он безусловно притягателен, но не настолько же, - с неодобрением покачал головой штандартенфюрер.
- Вы не понимаете, - пролепетал пастор.
- Я уже слышал от вас эту фразу, - напомнил Вальтер. – И, как и магистр, не прочь услышать объяснение. От себя же добавлю, что вашим поведением удивлён. Как по мне, вас должна томить жажда духовная, а не материальная.
Вместо ответа пастор с мольбой посмотрел на русского. Бывший пленник был единственным кто мог передвигаться по лестничному серпантину относительно легко. Взгляд святого отца содержал немое требование помочь ему спуститься вниз. Неспособный к словесному ответу красноармеец отрицательно помотал головой.
Вальтер посчитал нужным отказ прокомментировать:
- Я уверен, он отказывает вам не из вредности. На него тоже действует препятствующая спуску сила, просто в меньшей степени чем на нас. Видимо он опасается, что пролёте на третьем не сумеет вернуться назад. Или сумеет, но без вас. Так и останетесь там лежать, испытывая чудовищное давление.
Оставив немые уговоры, пастор повесил голову, приуныв.
- Вы спрашиваете, что притягательного я нахожу в том городе внизу? – где-то спустя минуту, заговорил он. – Хорошо, попробую объяснить. Какие истинно-божественные чувства доступны человеку? – с неким вызовом обратился к Вальтеру святой отец.
- Любовь, я полагаю, - без особой уверенности ответил штандартенфюрер.
- Правильно полагаете. Любовь – одно из доступных нам божественных чувств, но, как лично я считаю, оно есть благое чувство самого низкого пошиба.
- Весьма смелое заявление, - с сомнением заметил Вальтер.
- Вы не спорьте, вы послушайте, - строго потребовал пастор. – Истинно божественных чувств человеку доступно лишь три – любовь, благодарность и чувство меры. При этом лишь последнее не обременено тенью человеческого эгоизма. Именно поэтому лишь его я считаю чистым и высшим.
Оценив сомнения на лице Вальтера, святой отец продолжил разъяснять:
- Смотрите, любовь лишь тогда божественна, когда не обременена желанием обладать. Мы же, люди, в подавляющем большинстве случаев жаждем безраздельно владеть объектом своей любви. Из-за подобного отношения любовь вырождается в привязанность. Очень хорошо, если не физиологическую.
- Чуть лучше, пусть и схоже, дело обстоит с чувством благодарности, - продолжал пастор. - Оно почти всегда стоит на костылях полученной выгоды. Средний человек лишь тогда по-настоящему благодарен, когда осознаёт сопутствующую выгоду. Если же ему сделали что-то хорошее, но выгоды он не получил, то и благодарность его очень так себе. А ведь сколь много вокруг нас вещей, которым стоит быть благодарными. И лучшие из них, если подумать, начисто лишены выгоды.
- Но я отвлекаюсь, - с нервинкой заметил пастор. – Обратимся к чувству меры, - продолжил он. – Оно есть в каждом из нас, ибо без меры нельзя жить в мире, а отсутствие меры - источник всякого греха. Благодаря ему мы знаем когда надо остановиться, что сказать и как действовать. С его помощью отличаем прекрасное от уродливого, необходимое от лишнего, верное от ложного.
Люди хорошим чувством меры обладающие, - распалялся он, - вызывают в нас уважение. Именно чувство меры позволяет насладиться музыкой, живописью и литературой. Оно приближает нас к богу и великая милость божья в том, что чувство меры можно и нужно развивать. И что совсем удивительно, к нему возможно приобщиться, затратив минимум усилий. Например, прочитав хорошую книгу или послушав преисполненное гармонии музыкальное произведение.
- Тот чудесный город внизу… - перешёл к главному святой отец. – Меня переполняет уверенность, стойкое ощущение, что, если я познаю его, приобщусь и пойму, то по некоей божественной аналогии познаю и пойму вещи мне ранее недоступные. Самой своей грешной жизни я познаю суть, - заключил он.
- Прямо-таки грешной? – улыбнулся Вальтер, святого отца внимательно слушающий, но о своём думающий.
- Видите ли, - как-то даже сжался, стушевался пастор, - у греха есть одна очень нехорошая особенность, - медленно заговорил он, пояснив: – Я говорю сейчас о грехе коллективном. Бремя ответственности за такой грех не делится пропорционально участникам. Каждый отвечает в полной мере, словно согрешил он один.
- Вы так считаете? – не без интереса спросил Вальтер.
- Я это знаю. Я это ВИДЕЛ, - потупившись, признался пастор.
- И что же вы считаете своим главным грехом? Тем, за который предстоит отвечать? – задал Вальтер возможно неуместный вопрос.
- Об этом долго и скучно рассказывать, - поднял голову пастор. – Но, если кратко. Видите ли, в своё время меня убедили, что есть люди достойные - свои, а есть недостойные – все остальные. И что первым необходимо помогать по совести, а вторым по возможностям. И, что плохо, убедить меня оказалось нетрудно, ведь сама общественная практика указывала на верность данного подхода. Сложно, знаете ли, одинаково относиться, скажем, к преисполненному добродетели композитору и расхлябанному забулдыге, каждый вечер избивающему свою жену и дочь.
- Не очень-то на грех тянет, тем более смертный, - выразил некоторый скептицизм Вальтер.
- Так бы оно и было, не обладай я возможностью в равной мере помочь и тем и другим, - грустно улыбнулся пастор. – А ещё знание, которое усугубляет бремя ответственности. Видите ли, все мы – «пальцы одной руки»… - не очень ясно выразился он.
- В смысле, пальцы одной руки? – не понял Вальтер.
В следующий миг площадку накрыл прорыв холодного резкого ветра. Пастор вскочил со скамьи как ужаленный. Испуганно вытянувшись, он уставился в сторону подвесного моста. По мосту, от необъятного, что выше неба, массива гор, в их сторону двигалась маленькая темная фигурка.
В лица наблюдателей ударил новый порыв, ещё холоднее и резче. Ощущение было такое, словно ветер желает выдавить глаза, содрать кожу, ну или хотя бы выдрать волосы с головы.
Третьего порыва не последовало. Вместо него тело Вальтера охватил уже знакомый по прошлым событиям паралич. Не подвержен параличу оказался один лишь пастор. Впрочем, в его случае свобода не играла заметной роли. Святой отец с обречённым смирением дожидался идущего по мосту человека.
Ждать пришлось относительно долго, минут пять или шесть. По истечении их на площадку ступил высокий стройный мужчина в чёрных ритуальных одеждах. Иссушенное лицо его – беспристрастное и полное внутренней дисциплины, не выражало каких-либо чувств и эмоций. Создавалось впечатление, что он полностью лишён мирских желаний – этот не имеющий регалий и знаков принадлежности священнослужитель.
Стоило лишь незнакомцу подойти, как пастор рухнул на колени, что-то неразборчиво забормотав.
Человек в чёрных одеждах молча смотрел на него около минуты. Пусть во взгляде его не было призрения, укоризны или обвинения, это был очень тяжёлый взгляд. И очень долгая минута.
Как бы опомнившись, Вальтер осознал, что небо потемнело. Из разряженно-зелёного, почти лазурного, оно стало тяжёлым и неприятным, похожим по цвету на высушенные морские водоросли. По каменной площадке забарабанили крупные редкие капли дождя. Падая, они оставляли на бело-сером камне большие тёмные кляксы.
- Грехи твои высказыванию не подлежат… - обращаясь к пастору, сухо и спокойно произнёс священнослужитель.
Стоило ему произнести последнее слово, как ударил третий порыв. Ударил страшно, не как ветер, а как чистый гнев. Ударив, он разом, целиком и безвозвратно разбил пастора в ворох чёрных пепельных хлопьев. Схожая судьба постигла его безымянного судью.
И стоило только пеплу догореть, развеяться, вершина канула в бело-серый туман.
***
Осознание себя вышло каким-то путаным. Первым делом Вальтер осознал, что находится в удивительном месте и лишь после получил возможность в своём осознании убедиться.
Он по щиколотку стоял в живой смеющейся воде. При этом, попроси его кто объяснить, с чего это он решил, что похожая на ртуть светящаяся жидкость живая и тем более смеющаяся, он бы не смог дать хоть сколь-нибудь разумного обоснования.
И тем не менее, штандартенфюрер точно знал, что люминесцентная субстанция под его ногами живая. Более того, она знает о нём. И что смех её не есть пустое беспочвенное веселье.
Загадочная жидкость была обременена великой мудростью и бесконечным, с токи зрения человека, объёмом знаний. Обладая подобным, ты обречён либо плакать, либо смеяться. Вода выбрала смеяться. И она смеялась - счастливо, весело и заразительно.
Осознав всё это, Вальтер улыбнулся. К своему большому сожалению, грустно.
От смеющейся воды он знал, что у человека сюда попавшего, появляется возможность к смеху и знанию приобщиться. Точнее даже, он должен это сделать, чтобы не сойти с ума на следующем этапе пути. Но он, Вальтер, сделать этого не мог. Мешал поступок, совершенный на жизненном пути.
И, что обидно, поступок тот не выглядел каким-то совсем уж страшным. Он его помнил, о нём сожалел, но никогда не считал серьёзным грехом. Так, досадное недоразумение.
Сейчас же всё встало на свои места.
В нескольких метрах рядом, из ртутной субстанции проступил человеческий силуэт. Далее светящаяся жидкость как бы расступилась, позволив телу всплыть. Точнее, она вытолкнула русского на поверхность.
Появившись, бывший пленник поднялся на ноги, принявшись удивлённо озираться. На что посмотреть имелось.
Окружающее пространство походило на пещеру – большую, но не необъятную. Потолок её тонул во мраке по причине того, что излучаемого полом света хватало лишь для освещения поверхности и нижней части стен. Последние пугали, так как состояли из переплетения красно-серых корней. Корни или что-то им подобное периодически шевелились, двигались. Необъяснимым образом это их копошение выглядело мерзко и противоестественно. Оно пугало, строго говоря.
Но стоило лишь перестать на стены смотреть, как все тревоги пропадали. Естество охватывало спокойствие и завершённость.
Оглядевшись, русский вопросительно посмотрел на Вальтера. В глазах его полностью отсутствовала прежняя муть.
Открыв рот, бывший пленник попытался что-то произнести. Слов не получилось. Криво улыбнувшись, он осторожно пощупал развороченный затылок. Ещё раз посмотрел на Вальтера, на этот раз укоризненно.
- Я жалею лишь об одном, - поймав чужой взгляд, произнёс штандартенфюрер на прекрасном русском. – Да, лишь об одном, - добавил он, смакуя слова.
Вальтеру нравился русский язык. Он ощущал его некоей антитезой немецкому. При этом русский не казался ему хоть сколь-нибудь совершенным, взять хотя бы эту ужасную размытость семантических полей. В противоположность ему, родной немецкий был прост и точен. Он позволял ясно выразить очень сложные вещи.
Однако, когда дело касалось вещей неточных, образных, с множеством вложенных в них смыслов, русский язык оказывался действительно хорош. Вальтеру казалось даже, что в совершенстве зная эти два языка, можно выразить и понять всё что угодно.
Впрочем, сейчас всё это было неважно. Как и то, что он собирался сказать. Но и молчать почему-то не хотелось. Хотелось позволить себе эту маленькую слабость.
Хотя маленькая ли она?
- Я ни о чём не жалею, - повторил он на русском, на нём же продолжив: – ни как дипломат, ни как полицейский, ни как офицер. Но есть одна вещь, о которой я сожалею как мужчина и человек… - замолк он, посмотрев на собеседника.
Русский слушал внимательно и молча. В его цепких голубых глазах не было осуждения, разве что на губах играла грустная усталая улыбка.
Вальтеру подумалось, что надо бы узнать его имя. Осознав, что сделать это непросто, отчего и не стоит, он испытал облегчение. В очередной раз возникло ощущение допущенного где-то малодушия. Прямо как тогда. В том самом случае, о котором он собирается поведать.
- Два года назад я без ума влюбился в одну женщину, - продолжил он. – Она не любила меня, у неё был жених. Задействовав свои связи, я сделал так, чтобы его призвали и отправили на фронт. Решил, если его не будет рядом, мне удастся сломить стену сопротивления. Женщины – они ведь так ветрены… Видит бог, я не хотел ничего плохого. Моей задачей было убрать его из Берлина, не более того. В те времена потери вермахта были невелики. Но он умудрился умереть - этот её неудачливый возлюбленный. Узнав об этом, Герда… так её звали. Она повесилась… - поперхнулся последним словом Вальтер.
Ему почему-то подумалось, что по-немецки сказать всё это было бы проще. И легче.
Выслушав прощальное покаяние, безымянный русский кивнул. Подняв руку, он указал Вальтеру за спину. Ну да, так и есть, в этот раз всё закончится быстро.
Обернувшись, Вальтер увидел Герду. Она стояла рядом, всего в нескольких шагах. Такая хрупкая, легкая, светловолосая. Как первый чистый снег, после осенней слякоти. Как живительный глоток морозного воздуха. Как ноябрьское солнце, зажигающее заиндевелое окно. Такая желанная и холодная. И, как и всегда, смотрящая куда-то мимо него.
- Прости, если только сможешь, прости, - подойдя к женщине, прошептал Вальтер и заключил её в крепкие объятия.
Стоило ему это сделать, как тело его начало чернеть, распадаться, превращаясь в крупные хлопья чёрно-серого пепла. Но здесь и сейчас пепел не сгорал в ничто. Падая на искрящуюся живую жидкость, он медленно в неё погружался.
Вместе с Вальтером исчезала и женщина. Сейчас они походили на ледяную скульптуру, стремительно тающую и исчезающую без следа.
Как и в случае с Зееком, всё произошло довольно быстро. Не прошло и минуты, как в загадочной пещере остался один единственный человек. Да и того очень скоро поглотил всё тот же плотный серо-белый туман.
***
Совершенно непонятно небо ли было над головой или потолок. Что-то там в высоте клубилось, сверкало, вздрагивало, пронзало непроницаемую серую пелену.
От поверхности – чёрной, застланной рваной серебристой дымкой, ввысь устремлялось белое, цвета живой кости, дерево. Оно нависало над миром огромным безразмерным столбом, не имеющим кроны и ветвей. Хотя нет, крона имелась. Именно она создавала наполненное беспокойными всполохами небо. Имелись и ветви. Невидимыми сверкающими нитями они прорастали во множество миров.
По чёрной поверхности шёл человек – меленький и ничтожный. Он походил на муравья, державшего путь к основанию столетнего дуба. Человек шёл и муравью немножечко завидовал, ведь у того хотя бы имелся выбор.
Впрочем, то было не столько принуждение, сколько свойство конкретно этой области бесконечной вселенной. Время здесь относилось к категории устойчивых объектов, а вот пространство текло, двигалось, неумолимо увлекая сознание к своей центральной точке – основанию дерева. Данное локальное свойство базовых полей порождало вечность – живую и подвижную.
Человек шёл и знал, что всего этого нет. Что окружение лишь образ, приближение, некая удобная здесь и сейчас абстракция. И что его самого тоже в общем-то уже нет. Ведь такова цена пробуждения. Условие погружения в изначальную базовую реальность. Он знал также, что его земная жизнь – такая ламповая, домашняя и уютная закончилась. И не важно, что будет с ним дальше, он навсегда утратил то единственное, что способно сделать человека истинно счастливым.
Он потерял НЕЗНАНИЕ.
Наконец, его притянуло к центру. У основания дерева реальность выглядела более привычной и осмысленной. Возможно потому, что здесь его дожидался другой человек. Ну или что-то вид человека принявшее.
- Ну извини, братишка. Я, как видишь, умер, - виновато поприветствовал безымянного русского очень похожий на него мужчина.
Однако, выглядел он заметно старше. Лет на шесть или семь.
- Видишь ли, тут такое дело, - продолжал встречающий. – Есть что-то вроде традиции. Напутствие прошедшему испытание даёт «живой мертвец». То есть, когда ты вернёшься, я буду ещё полгода жив. Но вот конкретно сейчас, я уже месяц как умер. Знаешь, как-то оно даже обидно вышло. Немца-то мы под Москвой остановили, а вот отметить это дело не с кем. Все, с кем я бы не прочь за столом посидеть, со мной и полегли. Но ты не переживай, всё здесь пережитое и увиденное ты на время забудешь. А потом постепенно вспомнишь по мере того, как с полученным даром разберёшься. Дар Хранителя знания – видение причин и следствий. Ну и сути вещей заодно. Следующим этапом сможешь путешествовать по другим мирам. То есть, в какой-то момент тебе станет доступно всё, но не будет нужно ничего. Как там попы говорят: всё мирское потеряет смысл. А там уже сам решишь, вернуться обратно в этот мир или умереть по-божески. Ну всё братец, бывай. Мамку смотри не расстраивай, ты один у неё останешься. Жене моей и детям помогай. Хотя бы первое время, пока Машуня мужика себе нормального не найдёт. Эх, чую выбьет война добрых мужиков. И сам бобылём не ходи, слышишь? Нечего…
Старший брат говорил что-то ещё, горячо, назидательно. Но младший не слышал, но не потому, что не хотел слушать. Он молча смотрел как увлечённо болтающий старший неумолимо превращается в невесомый пепел. Черные его хлопья качались, опускались и, сгорая в ничто, не долетали до чёрной антрацитовой земли.
На неё же, на землю эту, капали бегущие по щекам искорки души – последние пролитые в этой жизни слёзы.
А после не стало и слез. Всё поглотил плотный бело-серый туман.