Ключ не проворачивался. Нина дёргала его туда-сюда, пока замок не щёлкнул так, что она чуть не выронила сумку с рассадой. Мастер вчера за полторы тысячи врезал новый — и он уже капризничал. Но это был её замок. Её дверь. И шесть соток за этой дверью — тоже её.
Домик — одна комната, двадцать квадратов, фанерные стены, лампочка на проводе. Пахло сыростью и прелой листвой с прошлой осени. Нина поставила сумку на табурет, который шёл с домом, и просто стояла.
Десять лет она откладывала с каждой зарплаты школьного библиотекаря — сначала по три тысячи, потом по пять, когда подняли оклад и она взяла полставки в читальном зале при районной. Шестьсот тысяч за участок с этой фанерной коробкой в СНТ «Рассвет», сорок минут на электричке от города. Никаких отпусков, никаких новых сапог — она так и ходила в тех коричневых, которые Серёжа купил за год до того, как у него остановилось сердце. Подошва треснула, Нина подклеила «Моментом» и ещё два сезона отходила.
И вот — всё. Документы оформлены в марте, земля тогда ещё была мёрзлая, а сейчас апрель, и рассада помидоров ждёт в сумке. Нина присела, потрогала пол — доски мягкие, надо бы перестелить. Но это потом. Сейчас ей хотелось просто побыть тут и ничего не делать. Почувствовать, что есть место, где она никому ничего не должна.
Маме рассказала в тот же вечер. Заехала после дачи, привезла творог из магазина у станции — мама любила именно тот, в белой пластиковой банке, деревенский.
Зинаида Павловна сидела на кухне, чистила картошку. Шестьдесят семь лет, двухкомнатная хрущёвка, больные колени и привычка слушать, не поднимая глаз, — всё внимание в нож, в шелуху, которая падала на газету.
— Мам, я дачу купила.
Нож остановился.
— Какую дачу?
— В «Рассвете». Домик, одна комната, участок. Я же говорила, что коплю.
— Говорила. Я думала, ты на ремонт копишь. У тебя кран в ванной третий год течёт.
— Кран я сама починила. В феврале. Мам, ты не слышишь? Я дачу купила. Свою.
Зинаида Павловна положила картофелину и нож, вытерла руки о передник. Посмотрела на Нину — будто прикидывала, сколько всё это стоит и кому от этого станет лучше.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Значит, мы с Валей летом у тебя поживём. У Вали дети, им воздух нужен, а у нас тут на балконе духота, ты знаешь. Мы к тебе на дачу на всё лето — ты ведь не откажешь маме?
Нина не сразу поняла, что это не вопрос. Мама так делала всегда: «Ты ведь заберёшь папу из больницы? Ты ведь одолжишь Вале на куртки детям? Ты ведь не скажешь нет?»
— Мам, там одна комната. Удобства на улице. Воду я ношу из колодца, он через три участка. Электричество слабое — чайник и плитку одновременно не включишь.
— Ничего, потеснимся, — мама смахнула шелуху в пакет, аккуратно, не торопясь. — Ты же для семьи старалась.
— Я для себя старалась. Десять лет.
— Вот. Десять лет. А мать ни разу на отдых не свозила.
Нина хотела сказать: мам, какой отдых, я на эти десять лет от жизни отказалась. Но не сказала. Промолчала. Взяла чашку, сама налила себе чаю — по привычке, потому что в этой кухне она наливала себе чай с четырнадцати лет.
Валя позвонила на следующий день в полдень — когда дети в саду и в школе, и можно говорить спокойно.
— Нин, мама сказала, ты дачу купила. Поздравляю. Слушай, мне Лёшка алименты второй месяц не платит, на лагерь детям не наберу. А если мы к тебе на лето — хотя бы дети на воздухе, и мне не надо думать, куда их деть, пока я на работе. Я в июне отпуск оформила, как раз совпадёт.
Нина слушала и считала. Валя, Максим — восемь лет, Даша — пять. Три человека. Плюс мама. Плюс она. Пять человек на двадцати квадратных метрах. Один колодец, который и на один участок еле тянет — соседка предупреждала, что в июле уровень падает. Один туалет-скворечник. Одна комната.
— Валь, приезжайте на две недели в июле. Я подготовлюсь, привезу раскладушку, может, палатку поставлю для ребят.
— Две недели? — голос Вали подскочил так, будто Нина предложила ей жить в сарае. — Нин, я на всё лето рассчитывала. Уже отпуск оформила, с начальницей договорилась, Максима из бассейна забрала. Абонемент был до июня — я не продлила, потому что мы же на дачу.
У Нины в животе что-то сжалось — не от жалости, от злости. Валя уже за неё решила. Не спросив. Мама сказала — значит, всё.
— Валь, я не звала на всё лето.
— А мама сказала, ты рада будешь.
— Мама ошиблась.
Пауза. Потом Валя заговорила тихо, ровно — тем голосом, который Нина помнила с детства: так младшая сестра говорила перед тем, как идти жаловаться маме.
— Ясно. Ну ладно. Я переживу. Мне за детей обидно. Максим всю зиму болел, врач сказала — летом на воздух обязательно. Но тебе, конечно, грядки дороже.
— При чём тут грядки.
— При том, Нин. Ты всю жизнь так. Тебе — дачу, а детям — ничего. Ты вообще помнишь, что у тебя племянники есть?
Нина положила телефон на стол. Не бросила — положила, экраном вниз. Посидела. Взяла снова.
— Валь, две недели в июле. Это моё последнее слово.
Валя повесила трубку.
Через три дня позвонила мама. Голос — медленный, тяжёлый, с паузами. Так она говорила, когда умер отец.
— Нина, я одного не понимаю. Я тебе в двенадцатом году, когда Серёжа умер, отдала сто пятьдесят тысяч. Свои, со сберкнижки, которые себе на похороны откладывала. Ты забыла?
Нина не забыла. Серёжа умер внезапно — тридцать девять лет, сердце остановилось прямо на работе. Оказалось, за ним висел кредит, о котором Нина не знала: двести тысяч на машину, которую он через месяц разбил, а кредит остался. Коллекторы позвонили через неделю после похорон. Мама тогда пришла, положила на стол конверт и сказала: «Закрой долг. Разберёшься — вернёшь». Нина закрыла. Не вернула. И мама ни разу не напомнила — до сегодняшнего дня.
— Мам, я помню. Ты хочешь, чтобы я вернула?
— Я не про деньги, Нина. Я про отношение. Я для тебя последнее отдала. А ты для нас одну комнату на две недели жалеешь.
— Не жалею. Я предлагаю реальный вариант, на который хватит воды, места и моих сил. На всё лето — не хватит.
— Вот ты всегда так. Считаешь. Литры, метры, рубли. А семья — это не бухгалтерия.
Нина хотела сказать: мам, если семья — не бухгалтерия, зачем ты мне только что выставила счёт на сто пятьдесят тысяч? Но знала: если скажет вслух — мама повесит трубку, будет молчать месяц, а потом расскажет родне, что Нина попрекнула её деньгами. Так было всегда — мама первой доставала козырь, а если ты указывал на это, виноват оказывался ты.
— Мам, приезжайте на две недели.
— Не надо нам твоих подачек, — сказала мама и повесила трубку.
На майских Нина поехала на дачу одна. Электричка была забита: мужики с рюкзаками, бабки с тележками, дети в резиновых сапогах — все на свои шесть соток. А Нина ехала и чувствовала себя так, будто едет на чужие похороны.
В СНТ было тихо, только через два участка мужик стучал молотком — перекрывал крышу. Нина открыла замок, вошла, переоделась. Вытащила на крыльцо ящики с рассадой — и тут подошла соседка справа. Тамара Ивановна, грузная тётка лет семидесяти в мужских калошах и вязаной кофте поверх спортивного костюма.
— О, новенькая. Я Тамара. Тебя Нина, да? Мне Гришин из правления сказал, что участок продали наконец.
— Нина. Да, купила.
Тамара Ивановна без приглашения села на ступеньку крыльца, достала из кармана горсть семечек и начала лузгать, складывая шелуху в другой карман — аккуратно, ни одной на землю.
— Ну и как? Счастливая?
Нина посмотрела на ящики с рассадой, на участок, заросший бурьяном по пояс, на покосившийся забор. И вдруг выпалила — сама не поняла зачем — всю историю. Про маму, про Валю, про алименты, про сто пятьдесят тысяч, про «ты ведь не откажешь».
Тамара Ивановна дослушала, не перебивая. Доела семечки. Вытерла руки о колени.
— Знаешь, Нин, я тебе скажу, только не обижайся. Ты маму свою любишь, это видно. И сестру. Но себя тоже любить имеешь право. Мой мужик, покойник, сорок лет эту дачу строил. Я тут после него двенадцать лет одна копаюсь. Дети говорят: «Мам, продай, переезжай к нам». А я не продам. Потому что это моё. Единственное моё. Квартиру им оставлю, пенсию раздаю — а дачу нет. Пусть буду жадная старуха, зато живая.
Нина усмехнулась.
— Я не старуха.
— До старухи тебе ещё лет двадцать. Как раз успеешь яблони вырастить. Саженцы бери у Гришина — антоновка нормальная и недорого.
В середине мая позвонила тётя Люда, мамина сестра из Рязани. Нина увидела входящий и уже знала, о чём будет разговор. Мама умела подключать подкрепление — сама не звонит, но нужные люди набирают номер в нужный день.
— Ниночка, ну что у вас там? Мать звонит, плачет. Говорит, ты ей дверь закрыла.
— Тёть Люд, я никому дверь не закрывала. Я сказала: приезжайте на две недели в июле. На всё лето — не могу.
— А почему не можешь-то? У тебя же там целый дом.
— Целый дом — это одна комната двадцать метров, туалет на улице и вода из колодца. Пять человек там физически не влезут. Это не вопрос «жалко» — это здравый смысл.
Тётя Люда замолчала. Нина почти слышала, как у неё в голове картинка перестраивается — с загородного дома на то, что есть на самом деле.
— Ну всё равно, Нин, ты бы помягче. Мать одна у тебя.
— Я тоже одна, тёть Люд.
Она не хотела, чтобы прозвучало жалобно. Но вырвалось. Тётя Люда вздохнула, сказала «ну ладно, решайте сами» и повесила трубку. Нина знала, что через час будет звонок маме: «Я поговорила — она упёрлась». И мама скажет: «Вот видишь. Я же говорила — эгоистка».
На работе никто ничего не заметил. Нина выдавала книги, следила, чтобы пятиклассники не рисовали в энциклопедиях, и не рассказывала, что вторую неделю нормально не спит. Ложилась, закрывала глаза — и начинался разговор. С мамой, с Валей, с собой. Она формулировала идеальные ответы, которые никогда не скажет вслух. «Мам, я ходила за папой два года, а Валя приезжала раз в месяц с тортом. Я хоронила Серёжу, и ты дала мне денег, и я была благодарна. Но благодарность — это не пожизненный абонемент на меня».
А потом ругала себя: может, правда эгоистка? Может, нормальная сестра подвинулась бы? Дети-то при чём — Максиму действительно нужен воздух, Дашка маленькая. А она — грядки, рассада, «моё-моё».
На следующий день отпускало. Она вспоминала, как считала каждую тысячу. Как отказывала себе в зимних ботинках три года подряд. Как ходила на работу пешком — потому что проездной полторы тысячи, а полторы тысячи — это полторы тысячи ближе к мечте. И тут же — Валя, которая за эти десять лет съездила два раза в Турцию и один раз в Сочи, потому что «детям нужно море». Детям нужно море, а Нине не нужно ничего? Нине можно в коричневых сапогах с подклеенной подошвой?
В конце мая Валя написала не ей, а в общую группу родственников в мессенджере — где были мама, Нина, тётя Люда и двоюродная Оля из Нижнего.
«Девочки, подскажите, кто знает недорогие базы отдыха под Москвой? Нужно на лето с двумя детьми. Дача не вариант, к сожалению».
Нина прочитала в метро, по пути с работы. «Дача не вариант, к сожалению» — без имён, без подробностей. Но все всё поняли. Оля спросила: «А что такое?» Валя ответила: «Потом расскажу». Мама поставила грустный смайлик.
Нина вышла из группы. Просто нажала «покинуть» — и всё. Телефон ещё вибрировал минуту, потом затих. Она убрала его в сумку и дальше ехала молча, глядя в пол вагона.
В июне она приехала на дачу с раскладным стулом, электрическим чайником и коробкой рассады перца. На участке уже зеленело — помидоры принялись, из шести кустов выжили пять, и бурьян, который она скосила на майских, ещё не полез обратно. Нина поставила чайник — свет мигнул, но выдержал. Заварила чай.
Тамара Ивановна появилась через полчаса. Принесла банку огурцов, прошлогодних.
— Держи. Маринованные, по-нормальному, не как в магазине — стеклянные.
— Спасибо, Тамар Иванна.
— Ну что, воюешь ещё?
— Не воюю. Замолчали.
Тамара села на ступеньку — уже как на свою, за месяц притёрлись.
— Это хуже. Когда кричат — это ещё разговор. Когда молчат — это приговор.
Мама не звонила три недели. Для неё, которая обычно звонила через день, три недели — это ледниковый период. Нина понимала: мама ждёт, когда она сломается, приедет с творогом в белой банке и скажет — мам, ладно, приезжайте все, разберусь. Нина потянет, Нина подставит плечо. Потому что Нина — старшая, Нина — сильная.
— Тамар Иванна, а вы со своими помирились? Ну, которые продать просили?
— А мы и не ссорились. Они просили — я отказала. Обиделись, потом перестали. Сейчас приезжают на шашлыки раз в месяц, внуки яблоки собирают. Всё нормально. Только до нормального два года молчания было.
— Два года?
— Два года. Зато сейчас — ни одного разговора про «мам, продай». Привыкли. Люди ко всему привыкают, если ты не дёргаешься.
В конце июня на работе началась суета — конец года, сдача учебников, инвентаризация. Нина закопалась: Петров из 7«Б» опять потерял учебник истории, третий за год, списание надо оформить до пятницы.
Вечером, дома, в своей однушке на шестом этаже — тишина. За семь лет без Серёжи Нина научилась ужинать одна, засыпать одна, чинить кран, если потечёт. Но тишина бывает разная. Одно дело — когда ты один и всё в порядке. Другое — когда тебя наказали за то, что ты сказал «нет».
В последнюю пятницу июня она поехала на дачу вечерней электричкой. Приехала в сумерках, открыла замок — он уже не капризничал, разработался. Включила свет. Поставила чайник. Вышла на крыльцо.
Тихо. Где-то далеко лаяла собака. На соседнем участке горел свет — Тамара Ивановна тоже приехала.
Телефон зазвонил в кармане.
Нина достала, посмотрела. «Мама».
Два месяца тишины. И вот — звонит. В девять вечера, в пятницу, когда Нина сидит на крыльце дачи, за которую отдала десять лет жизни.
Экран светился в темноте, вибрация отдавала в пальцы. Нина смотрела на слово «Мама» и не могла нажать ни зелёную кнопку, ни красную. Зелёная — это разговор, и она не знала какой. Может, мама скажет: «Нин, я скучаю». А может: «Валя в больницу попала» — и тогда ни дача, ни обиды, ни принципы не будут стоить ничего. А может, снова: «Ты ведь не откажешь».
Телефон звонил. Нина сидела на крыльце, и рассада перца вдоль забора чуть наклонилась набок — надо бы подвязать.