Чемодан никак не застегивался. Вадик психовал, дергал молнию так, что собачка жалобно скрипела, и бормотал что-то про «китайское барахло». Я стояла в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на его спину. Спина была широкая, в новой куртке, купленной на наши общие отпускные.
— Помочь? — спросила я тихо.
Он дернулся и обернулся ко мне. Лицо красное, злое.
— Себе помоги! — рявкнул он. — Хотя тебе уже ничего не поможет. Сгниешь ты тут в своей развалюхе!
Вадик кое-как справился с замком, подхватил чемодан и, задев плечом косяк, вывалился в прихожую. Я молча пошла следом. Мне хотелось закрыть за ним дверь. Просто закрыть, чтобы не дуло. На улице был ноябрь, мерзкая морось вперемешку со снегом, а дом, старый бабушкин дом, выстывал моментально.
На крыльце он остановился. Оглядел двор: покосившийся забор, кучу нераспиленных дров под брезентом, темные окна веранды.
— Дура ты, Ленка, — сказал он уже спокойнее, но от этого стало еще обиднее. — Я тебе предлагал нормальный вариант? Предлагал. Продали бы этот хлам, взяли ипотеку на студию, жили бы как люди. А ты? «Родовое гнездо», «память»… Какая память? Тут крыша течет и мыши под полом пешком ходят.
— Это мой дом, Вадик.
— Ну и живи в своем доме. Одна. А я не нанимался батрачить на руинах. Я комфорт люблю. Горячую воду из крана, а не из бойлера, который через раз греет.
Он сбежал по ступенькам, сел в нашу машину (формально — общую, но оформленную на него) и дал по газам. Грязь из-под колес брызнула на свежепокрашенную калитку. Я смотрела, как красные габариты исчезают в тумане, и думала только об одном: надо купить угля. Вадик обещал заказать машину еще неделю назад, но так и не собрался.
Первая ночь далась тяжелее всего. Дом, который при муже казался просто старым, вдруг превратился в живое, враждебное существо. Половицы скрипели так, будто кто-то ходил в коридоре. Ветер завывал в печной трубе. Я лежала под двумя одеялами и слушала тишину.
Мы переехали сюда полгода назад, чтобы сэкономить на съеме и подкопить денег. План был надежный: я работаю, Вадик работает, по выходным потихоньку делаем ремонт. Но на деле вышло иначе. Вадик приезжал с работы уставший, падал на диван с телефоном, а на мои робкие просьбы прибить полку или посмотреть проводку закатывал глаза: «Лен, дай отдохнуть, я не робот».
Полки вешала потом я. Обои в спальне тоже клеила я, пока он был на рыбалке. А теперь вот осталась одна. С зарплатой библиотекаря и домом, который требовал мужских рук и денег.
Через неделю ударили морозы. И, как назло, потекла труба в подполе. Я проснулась от того, что насос гудел не переставая. Спустилась вниз, посветила фонариком — вода хлещет, пар идет.
Села на ступеньку и заревела. От беспомощности. Хотелось позвонить Вадику, сказать: «Ты прав, я не справляюсь, приезжай, спаси». Рука сама потянулась к телефону. В мессенджере он был онлайн. На аватарке — фото из какого-то бара, довольное лицо, бокал пива.
Я вытерла сопли рукавом свитера. «Сгниешь», говоришь? Ну уж нет.
Нашла в записной книжке номер дяди Миши, соседа. Он мужик пьющий, но рукастый.
— Михалыч, беда, тону! — крикнула я в трубку.
— Сейчас буду, Ленка, перекрывай вентиль! — отозвался он бодро.
Михалыч провозился два часа. Матерился страшно, перепачкался в грязи, но течь устранил. За работу взял «пузырь» и тысячу рублей.
— Ты это, Лен, — сказал он, вытирая руки ветошью. — Не дрейфь. Дом крепкий, просто запущенный. Дед твой на совесть строил. А мужик твой... ну, не того полета птица. Ему бы в квартире на диване лежать, а тут хозяин нужен.
Эта фраза «хозяин нужен» меня зацепила. А я кто? Я что, не хозяйка?
Зима прошла в режиме выживания. Я научилась колоть дрова. Сначала получалось криво, щепки летели в глаза, спина отваливалась. Потом приноровилась. Даже удовольствие начала получать: размахнешься, хрясь — и полено пополам. Всю злость в этот удар вкладываешь.
Денег катастрофически не хватало, но тут случилось странное открытие. Когда Вадик жил со мной, деньги исчезали непонятно куда. Вроде оба зарабатывали, а за неделю до зарплаты уже пустой холодильник. Сейчас я вдруг обнаружила, что моей скромной зарплаты хватает и на еду, и на коммуналку, и даже остается немного.
Выяснилось, я ем мало. Мне не нужны копченая колбаса по тысяче за палку, пиво каждый вечер, чипсы и бесконечные «закажи пиццу, лень готовить». Кастрюли борща мне одной хватало на три дня.
В феврале я решилась. Открыла накопительный счет, куда откладывала каждую свободную копейку. Назвала его «Крыша». Не в переносном смысле, а в прямом. Шифер был старый, нужно было менять на металлочерепицу.
Весна пришла рано. В марте я уже сдирала старые обои в зале. Вадик терпеть не мог ремонт, говорил, что от пыли у него аллергия. А я включила музыку на полную громкость, надела старую футболку и драла эту пыльную бумагу со стен, чувствуя, как с ними уходит прошлое.
Под обоями нашлись старые газеты 80-х годов. Я читала заголовки и смеялась.
Потом были майские праздники. Все нормальные люди жарили шашлыки, а я красила фасад. Выбрала цвет «скандинавский серый», а наличники — белые. Соседка, тетя Галя, проходя мимо, покачала головой:
— Ох, Лена, одна корячишься. Тяжело ведь. Позвала бы кого.
— Мне нормально, теть Галь, — улыбнулась я, макая кисть в банку. — Зато никто под руку не бубнит.
К июню дом преобразился. Не дворец, конечно, но уже и не «развалюха». Чистенький, аккуратный. В палисаднике расцвели пионы — огромные, розовые шапки. Я купила плетеные кресла на веранду (с рук, на Авито, за копейки, сама отреставрировала) и по вечерам пила там чай, слушая сверчков и лай собак.
Вадик объявился в середине июня.
Я как раз возвращалась из магазина с полными пакетами — купила новую занавеску в ванную и кое-что из продуктов. Подхожу к дому и вижу: стоит наша «Тойота». Точнее, его «Тойота». Грязная, бампер треснут.
У калитки переминается Вадик. Немного помятый, в джинсах, которые явно давно не видели стиральной машинки.
Увидел меня — расплылся в улыбке. Такой знакомой, виновато-заискивающей улыбке, которая раньше работала безотказно.
— Ленусик! Привет! А я звоню в звонок — тишина. Думал, на работе, а сегодня же суббота.
Я поставила пакеты на лавку у ворот. Ключи от калитки держала в руке, но вставлять в замок не спешила.
— Привет, Вадик. Ты чего тут?
— Да вот... мимо проезжал, дай, думаю, заеду, проведаю. Как ты тут одна-то? Не одичала?
Он подошел ближе, попытался приобнять. От него пахло несвежей одеждой и дешевым парфюмом(женским). Я отстранилась.
— Не одичала. У меня всё хорошо. Зачем приехал?
Вадик замялся, пнул носком ботинка камешек.
— Лен, ну чего ты сразу ежишься? Мы ж не чужие люди. Столько лет вместе. Я тут подумал... погорячился я тогда. С кем не бывает? Нервы, работа, кризис среднего возраста, мать его.
Он хохотнул, надеясь, что я поддержу шутку. Я молчала.
— Мать мне тут всю плешь проела, — продолжил он, видя, что шутка не зашла. — Говорит, жена у тебя золотая, а ты дурак. И я подумал: чего мы делим? Квартиру снимать дорого сейчас, цены взлетели — жуть. А у нас тут дом простаивает.
— У нас? — переспросила я.
— Ну а чей? Мы ж в браке. Кстати! — он оживился, глядя поверх моего плеча на дом. — Ни фига себе ты его покрасила! Слушай, стильно. И крышу подлатали? Михалыч небось? Ну, молодец, хвалю. Хозяйственная ты у меня.
Он сделал шаг к калитке, протянул руку к ручке.
— Открывай давай, чего мы на пороге. Я пельменей купил, магазинных, правда, но хороших. Сейчас сварим, посидим, обсудим, как дальше жить. Я вещи в багажнике привез, не все, самое необходимое пока.
Я смотрела на него и пыталась найти внутри хоть что-то. Жалость? Гнев? Любовь? Но внутри было пусто и чисто, как в моем свежевымытом зале. Было только легкое недоумение: как я могла жить с этим человеком десять лет? Как я не видела, что для него я — просто удобная функция, приложение к дивану и борщу?
— Вадик, — сказала я тихо. — Ты не понял.
— Чего не понял? — он замер, рука на калитке.
— Ты сюда не войдешь.
Он нахмурился, улыбка сползла с лица, обнажая то самое выражение брезгливого раздражения, которое я видела последние годы.
— В смысле не войду? Лен, кончай цирк. Я муж тебе. Имею право по закону проживать по месту регистрации супруги, если...
— Ты здесь не прописан, — оборвала я его. — Ты прописан у мамы. Этот дом достался мне по наследству до брака. Это моя личная собственность. Ты к нему отношения не имеешь.
— Да я в него деньги вкладывал! — взвился он. — Я тут горбатился! Обои клеил!
— Обои клеила я, пока ты был на рыбалке. А деньги... Ты забрал все накопления, когда уходил. И машину. Считай, что это была компенсация за твой моральный ущерб от проживания в «развалюхе».
— Ленка, ты стерва, — процедил он. — Ты чего добиваешься? Чтобы я на коленях ползал? Не дождешься. Я к ней с душой, помириться хотел, семью сохранить...
— Ты не семью сохранить хотел, — сказала я, поднимая пакеты. — Тебе просто жить негде. Или деньги кончились. Или мама выгнала.
Вадик покраснел. Видимо, я попала в точку.
— Да кому ты нужна со своим сараем! — заорал он, срываясь на визг. — Думаешь, покрасила фасад, и всё? Да тут зимой дубак! Тут канализация вечно течет! Ты взвоешь одна, приползешь ко мне!
— Я уже перезимовала, Вадик. И не взвыла. И канализация не течет, если её чинить, а не ныть.
Я подошла к калитке вплотную. Он стоял вцепившись в прутья решетки.
— Уходи, — сказала я. — Развод через месяц, повестка тебе придет. Не приезжай сюда больше. Здесь нет ничего твоего.
— Ах так! — он пнул калитку ногой, точно так же, как в ноябре. Только теперь калитка была крепкая, новая, она даже не дрогнула. А Вадик скривился от боли. — Ну и сиди! Сгниёшь тут! Ведьма!
Он развернулся и хромая пошел к машине.
Я дождалась, пока он сядет за руль. Мотор чихнул, завелся с третьей попытки. «Тойота» дернулась и поползла прочь по улице, оставляя за собой клуб сизого дыма. Глушитель, похоже, прогорел.
Я открыла замок, вошла во двор и тщательно заперла калитку на щеколду. Потом еще на один оборот ключа.
Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Я прошла по дорожке, мимо своих пионов. Один бутон склонился слишком низко к земле, надо бы подвязать.
Поднялась на веранду. Там было тепло, нагретое за день дерево пахло смолой и уютом.
Я зашла в дом, поставила чайник. Пока он закипал, я подошла к зеркалу в прихожей.
Оттуда на меня смотрела женщина в джинсах и футболке, перепачканной краской. У нее были морщинки в уголках глаз, но глаза не были потухшими. Они были живыми.
— Ну что, Ленка, — сказала я своему отражению. — С новосельем тебя.
Чайник весело засвистел. Я налила себе большую кружку, взяла бутерброд с сыром и вышла на крыльцо. Солнце садилось, заливая всё вокруг золотым светом.
И мне было совершенно не страшно.