Я сидел в башне лондонского Хитроу уже восьмой час. За окнами диспетчерской – обычный декабрьский день: низкая облачность, морось, видимость около пяти километров. На экранах радаров зелёные метки самолётов, входящих в зону ответственности, медленно ползли по секторам, как муравьи в гигантском муравейнике.
– Victor One, снижайтесь до трёх тысяч, курс двести десять, – сказал я в микрофон, глядя на точку, приближающуюся к глиссаде.
– Снижаюсь до трёх тысяч, курс двести десять, Victor One, – ответил пилот «Боинга-777» из Дубая. Голос спокойный, привычный. Рейтинг на посадку – пятнадцать минут.
Рядом со мной работали Джеймс и Марк. Джеймс обрабатывал вылетающие рейсы в Европу, Марк – дальнемагистральные на запад. В динамиках трещали переговоры, пилоты запрашивали погоду, коридоры, скорости. Рутина.
– Что за хрень? – вдруг сказал Марк, снимая наушники. – У меня пропала связь с «Эйр Франс».
– У меня тоже, – отозвался Джеймс. – И радар показывает какую-то дичь.
Я посмотрел на свой экран. Метки самолётов, которые только что были чёткими, начали расплываться, мерцать. Потом одна из них погасла совсем. Затем вторая. Третья. Экран покрылся рябью и стал серым.
– Что происходит? – я нажал кнопку вызова техников. – У нас массовый сбой системы!
В наушниках раздался вопль пилота:
– Mayday! Mayday! У нас отказ всех приборов! Двигатели глохнут! Мы падаем!
Я узнал голос – «Боинг» из Дубая. Victor One.
– Victor One, подтвердите отказ! – заорал я, но в ответ была только тишина, а потом – шипение.
Я подбежал к окну. Небо на глазах менялось. С юга, со стороны города, надвигалась стена – не туча, не дым, а именно стена идеально серого цвета. Она росла вверх, заслоняя солнце. Через несколько секунд она накрыла аэропорт.
Стало темно. Не как ночью, а как в подвале без окон. Серый мрак, рассеиваемый только аварийными огнями на поле.
– Господи... – прошептал Джеймс.
Я снова посмотрел в окно. Там, где только что была полоса, теперь клубилась серая мгла. Но самое страшное было в небе.
Из этой мглы вывалился самолёт. «Боинг-777» – Victor One. Он падал носом вниз, заваливаясь на крыло. Огни на нём мигали хаотично, потом погасли. Он рухнул где-то в районе пятой полосы. Вспышка пламени на секунду осветила серую пелену, но тут же погасла – будто её задули.
– Это невозможно... – пробормотал Марк.
Следующим был «Эйрбас» «Бритиш Эйруэйз», заходивший на посадку. Он вышел из облачности на высоте не больше трёхсот метров, но шёл не по глиссаде – его болтало из стороны в сторону. Пилоты отчаянно пытались выровнять машину, но крылья вдруг сложились вверх – отказ гидравлики, понял я – и лайнер рухнул на склады топливозаправщиков. Взрывная волна долетела до башни, стёкла задребезжали.
– Надо уходить! – закричал Джеймс, бросаясь к лестнице.
Я остался у окна. Взлетная полоса была похожа на ад: горящие обломки, разбросанные куски металла, силуэты людей, бегущих в серой мгле. С неба продолжали падать самолёты. Один из них, маленький «Боинг-737», видимо, пытался уйти на второй круг, но двигатели захлебнулись, и он рухнул прямо на терминал номер пять. Крыша здания провалилась, поднялось облако пыли и огня.
Я смотрел на это и не мог отвести взгляд. Моя работа – спасать самолёты. А я стоял и смотрел, как они падают.
Связь окончательно умерла. Радары погасли. Компьютеры превратились в бесполезные кирпичи. Только механические часы на стене продолжали тикать, отсчитывая последние секунды мира, который мы знали.
Я повернулся к пульту. Там, где горели зелёные огни, теперь была тьма. Тишина давила на уши сильнее, чем грохот взрывов.
Через разбитое окно в башню начал заползать серый туман. Он был холодным, липким, пах озоном и гарью.
Я последний раз взглянул на поле, где догорали обломки пяти самолётов, и медленно спустился по лестнице вниз, в темноту.
Внизу, в коридорах аэропорта, метались люди. Кто-то плакал, кто-то пытался звонить по мёртвым телефонам, кто-то просто сидел на полу, обхватив голову руками.
Я вышел наружу. Серый свет заливал всё вокруг. Ни солнца, ни облаков – только бесконечная, однородная серая пелена, нависшая над самой землёй.
И тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина, в которой больше никогда не будет гула двигателей.
Это был последний рейс. Последний день старого мира.
продолжение: