Что можно узнать, если читать древние стихи Дхаммапады и рассказы, их сопровождающие, медленно и очень внимательно.
Я записал очередной выпуск подкаста "Дхаммапада Наоборот", в котором рассмотрел внимательно начальную гатху главы "О скверне". Однако материал получился таким плотным, что на слух он воспринимается довольно сложно. Поэтому я решил выложить сюда слегка отредактированный текст этого подкаста - в такой форме, как мне видится, он воспринимается лучше. Всё же, между написанным текстом и устным рассказом есть огромная разница... И я буду впредь уделять этому особое внимание.
Дхаммапада Наоборот — выпуск 35 — Глава о скверне
Я поднимаюсь ещё на стадию ближе к началу Дхаммапады и вхожу в главу «О скверне».
В этой главе я вижу несколько переходящих друг в друга мотивов — так сказать, песен в песне. При распевании строф заметно, как слегка меняется ритмика стихов. Напомню, что практически все древние буддийские тексты — это напевные ритмические вирши, и даже прозаические фрагменты звучат всё равно гораздо более плавно, нежели наша обычная речь, которой мы переводим эти тексты.
Известна легенда о том, как кто-то из монахов предложил перевести все буддийские сутты на санскрит, поскольку это язык, который объединяет учёное сообщество во всей Магадхе и даже по всей Махаджанападе — Великой державе. Так сами древние индийцы называли территорию своего СНГ — содружества шестнадцати самостоятельных царств и племенных республик. Впрочем, содружество это было не очень-то крепким, между соседями нередко случались стычки, а во времена Будды царь Магадхи даже попытался захватить соседнюю республику, для чего, между прочим, обратился за советом к самому Шакьямуни. И наш будда дал ему совет, но это совсем другая история.
Ну, а насчёт переложения текстов на санскрит — Будда отказался от этого предложения, сказав, что его Дхамма должна звучать на языке тех кто, её исповедует, то есть на живом наречии — сабхава нируттия, а не на холодном языке ведических гимнов. Вот этот самый язык народных напевов и сохранился в стихах Дхаммапады.
Но давай уже войдём в главу шестнадцатую, «Малавагга».
Первая песня в песне — гатха из четырёх шлок, которая называется «Сын мясника». Но это название относится не собственно к стихам, а к апокрифическому рассказу. Сама гатха звучит так, что довольно сложно сопоставить её с рассказом, однако то, что она звучит весьма грозно и даже мрачно, подсказывает, почему к этим стихам приурочен именно этот поучительный рассказ.
Но сначала давай вслушаемся и вдумаемся в саму первую гатху.
Звучит она так:
Paṇḍupalāso va dāni ’si,
Yamapurisā pi ca taṁ upaṭṭhitā,
uyyogamukhe ca tiṭṭhasi,
pātheyyam-pi ca te na vijjati.
Вот ты стал как лист пожухлый,
Ямы вестники тебе явились:
В путь последний собирайся!
А духовного запаса у тебя нет никакого.
So karohi dīpam-attano,
khippaṁ vāyama paṇḍito bhava,
niddhantamalo, anaṅgaṇo,
dibbaṁ ariyabhūmim-ehisi.
Так зажги же свой светильник,
Изучай скорей премудрость,
Кто очистился, кто безупречен,
Тот божественных небес достигнет.
Upanītavayo ca dāni ’si,
sampayāto ’si Yamassa santike,
vāso pi ca te natthi antarā,
pātheyyam-pi ca te na vijjati.
Вот истёк срок твоей жизни,
Скоро встреча с самим Ямой.
Негде здесь тебе укрыться,
И духовного запаса у тебя нет никакого.
So karohi dīpam-attano,
khippaṁ vāyama paṇḍito bhava,
niddhantamalo anaṅgaṇo,
na punaṁ jātijaraṁ upehisi.
Так зажги же свой светильник,
Изучай скорей премудрость,
Кто очистился, кто безупречен,
Не вернётся в круг рождений.
Мой перевод довольно вольный, и я поясню вольности и почему я их допускаю.
В первой шлоке я заменил буквальный перевод выражения «уййога-мукхе ча титчхаси», что значит «перед ртом кончины ты стоишь», фразой, как будто бы исходящей от вестников Царя загробного мира Ямы: «в путь последний собирайся!». У меня возникло было желание воспользоваться образом «лика смерти» или даже «пасти смерти», которая вот-вот уже проглотит, поглотит нашего трагического персонажа, но остановило меня понятие «пааттхея», звучащее в завершающей строке и повторяющееся рефреном в четвёртой шлоке.
Паатхея означает буквально «путевой запас», то есть некие пожитки и пища, которые берут с собой в путь. Это не багаж туриста, а именно что «пожитки», то есть содержание котомки или поясной сумки путешественника. В буддийской риторике это служит образным синонимом понятия «пунья», то есть духовная заслуга или некое накопление хорошей кармы.
О том, что такое «хорошая карма» и как она помогает произвести кармическую трансформацию, я написал небольшую статью. Здесь лишь очень кратко скажу, что выражением «хорошая карма» я, для простоты, называю результат таких действий, которые порождают и укрепляют в уме благостные состояния.
И вот, если в своей жизни ты не делал ничего такого, что позволило бы тебе накопить и стабилизировать благостное состояние ума, то когда приходят к тебе «вестники смерти», то есть дряхлость, немощь и неизлечимые болезни, и говорят «всё, срок твоей жизни истекает, собирайся в последний путь»…, а ты стоишь, вернее, скорее всего, лежишь или сидишь в инвалидном кресле, и нет у тебя ничего, чтобы в этот последний путь взять. Нет ни одной благостной мысли в уме, лишь смятение и страх…
И поучительный рассказ к этой гатхе тоже довольно жуткий…
Как говорят, жил в славном городе Саватхи один мясник. Он сам убивал коров, разделывал их тела на части, большую часть продавал, а самое лучшее оставлял себе. Ну, и, понятное дело, он сам ел мясо и семья его тоже ела это мясо. И так он любил мясо, что не хотел есть ничего, если там не было мяса. Так и говорил: без мяса это не еда!
Так он жил в Саватхи в течение сорока лет, причём неподалёку от обители, где все эти годы наш Учитель учил людей праведности. И за всё это время мясник ни разу не подумал не то, чтобы посетить обитель Учителя, но даже сделать хоть какое-нибудь подаяние его монахам мысли у него не возникало. Думал он только о том, чтобы убить корову, разделать тело, продать куски и самому поесть мяса вдоволь.
Ну, так вот, однажды, став уже стариком, пришёл мясник, как обычно домой, бросил жене кусок мяса, чтобы та сделала ему плов с мясом, а сам пошёл в сад, чтобы лечь там в бассейн, помыться и отдохнуть после трудов своих скорбных.
А в это время в его дом приходит сосед — человек знатного рода, между прочим — и говорит его жене: «сегодня у меня важный гость будет; дай мне кусок хорошего мяса; я знаю, что твой муженёк всегда себе самые лучшие куски оставляет». А жена у мясника была честная женщина, вот она и отвечает: «у меня есть только вот этот кусок, который муж принёс нам для плова».
- Ага! Вот это-то мне и нужно! — заявляет сосед, хватает кусок мяса и скорей уходит к себе готовить угощение своему гостю. А что жена мясника может сделать, если боярин забрал мясо для плова? Она готовит плов без мяса.
И вот, приходит, значит, мясник из бассейна, садится кушать, смотрит и возмущается: «Это как это, жена? А где мясо? Мясо где?!»
Жена ему объясняет, что пришёл боярин-сосед и забрал его мясо. Муж, понятное дело, от злости чуть стол не перевернул. Вскочил, кричит «без мяса есть ничего не буду!», хватает нож и идёт на задний двор — там его сын привязал телёнка, с которым играл. Хватает мясник телёнка, открывает ему рот и отрезает у телёнка язык. Возвращается домой, бросает отрезанный язык жене и требует, чтобы она тут же его приготовила и добавила в плов.
Но как только жена принесла ему новую порцию плова и как только он положил себе в рот первую горсть риса с мясом умершего в муках телёнка, как его собственный язык вдруг вывалился у мясника изо рта, он начал мычать, упал на четвереньки и, поливая пол кровью, стал орать, а потом упал и умер на месте.
И всю эту жуткую сцену видели его жена и его сын. И мать сказала сыну: вот, смотри, какие ужасные последствия настигли того, кто накопил столько злой кармы и не сделал в жизни ничего хорошего. Поскольку ты его сын и помогал ему, страшная тень его участи может пасть и на тебя. Поэтому, сыночек, срочно бери пожитки и беги отсюда — начни другую жизнь и спаси себя от дурной кармы.
Сын был хорошим мальчиком, быстро собрался, попрощался с матерью и отправился в город Таксилу далеко на западе, где со временем стал искусным мастером по серебру, но до самой старости оставался далёк от философии и духовной жизни. И только его сыновья стали верными последователями нашего будды, который по их просьбе и произнёс эти стихи как наставление их неверующему отцу.
По поводу этой сказки трудно воздержаться от фразы «сказка ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок», потому что всё тут буквально именно так. Во-первых, главный негодяй — злой бездуховный мясник, который всю жизнь убивает коров и ест их мясо.
Безусловно, идея ахимсы — сознательного беззлобия и безвредности по отношению ко всем живым существам — это духовный базис буддийского учения. Впрочем, как и всех других учений бродячих философов-аскетов того времени. В стихах Дхаммапады не раз подчёркивается, что ахимса — это то, что ожидается от любого духовного человека, как говорится, «по умолчанию».
Но в данном случае у нас явный акцент сделан на коровах, и в этом я угадываю проникновение в буддийский нарратив индуистского культа священной коровы. А это, в свою очередь, практически напрямую говорит мне о том, что сказка эта происходит из времён императора Ашоки, когда зарождается прото-махаяна с её характерным вегетарианским уклоном.
Ещё одна подсказка на прото-махаянский характер этой сказки — это упоминание города Таккасилы. Так на пали называется город Таксила, располагавшийся далеко на западе индийских земель, сейчас это район северного Пакистана возле Исламабада. Во времена расцвета и медленного заката империи Гуптов, Таксила стал одним из главных центров буддийской учёности.
Именно там, по мнению многих авторитетных историков, формируется доктринальная основа махаянского учения о бодхисаттвах и особом «пути бодхисаттвы». Собственно, и само название (точнее, даже самоназвание) ранней махаяны — бодхисаттва-яна, то есть ни что иное, как «путь бодхисаттвы», поскольку слово «яна» означает и средство передвижения, то есть повозку (или колесницу, если использовать более поэтичный образ), так и само движение, то есть путь, который преодолевается пешком или в повозке. В древних индийских текстах встречается упоминание «яны» как торжественного шествия по главным улицам города. Это могло быть шествие, возглавляемое царём, а могло быть шествие его гостей и верноподданных по направлению к царскому дворцу. А теперь представь себе такое великолепное торжественное, воодушевляющее и даже праздничное шествие — и как это не назвать Великим шествием, то есть Махаяной?
Ещё один, на первый взгляд совсем неприметный, момент, но он тоже бросает свою малую лепту в протомахаянский источник этой сказки. Немаловажный персонаж сказки — женщина, жена мясника, явно превосходящая своего жестокого мужа и добротой, и мудростью. Она становится спасительницей своего сына, но сама при этом сознательно остаётся в пекле страданий. Если задуматься, то трудно подобрать более яркий образ для обозначения спасительной миссии бодхисаттвы.
А вот тот факт, что сказка эта сохранилась на сингальском языке, а потом была записана на пали и вошла в Аттхакатху к Дхаммападе — это, конечно же, свидетельство, что в древности на Шри Ланку проникали с материка идеи ранней махаяны и они находили столь широкое распространение и популярность, что в пятом веке нашей эры, когда Буддагоса занимается своими энциклопедическими переводами и записями, вполне ортодоксальные монахи Махавихары рассказывают ему эту сказку без малейшего сомнения в её уместности.
Но вот, действительно ли она здесь уместна? Вникая в содержание вступительной песни — а это именно песня, с чёткими рефренами, принятыми в народной поэзии — я слышу напев, идущий из гораздо более древних времён. В самих этих стихах, по сути, нет вообще ничего буддийского, зато есть очень чёткая картина древнего брахманского индуизма. Царь загробного мира Яма — именно оттуда. Эта фигура появляется уже в ведах, но становится наиболее заметна в упанишадах — а это как раз времена становления раннего буддизма, укрепления первой сангхи.
Вестники Ямы — Ямапуриса — известны из очень древних сказаний и они являются олицетворением болезней и немощи, настигающих человека в конце жизни. Они приходят к умирающему, чтобы забрать его и привести пред лицо самого Ямараджи — о чём как раз гласит третья шлока. Яма — высший судья, определяющий посмертную участь человека.
Эта самая участь — главная тема данных стихов. В первой и третьей шлоке создаётся напряжение — настал последний час, с чем же ты явишься на суд Ямараджи? Вторая и четвёртая шлоки несут в себе спасительную весть — скорее обратись к Дхарме, к правильному образу мысли и жизни, и тогда тебе откроется возможность попасть на небеса, в сияющий мир богов. В тексте здесь у нас «диббам ария-бхуми», то есть божественная страна, где обитают благородные личности, арии.
А в четвёртой шлоке, которая рефреном повторяет вторую, в последней строке говорится о том, что можно вовсе освободиться от сансары, перестать перерождаться и уйти в вечность. Последнее, понятное дело, в представлении древних шраманов, лучше всего.
Вот в этой парадигме — обрести божественную жизнь или вовсе прекратить череду перерождений — по сути нет ничего собственно буддийского. Мокшу, то есть освобождение от сансары как высшее духовное достижение, проповедовали и другие индийские философы-шраманы, в частности главные конкуренты буддистов — джайны. Да и в целом это, можно сказать, общий духовный идеал если не для всех, то для большинства древнеиндийских религиозных учений.
Буддийской эту гатху делает её каноническое толкование. Толкователи обратили внимание на выражение ария-бхуми и стали объяснять, что в стихах говорится не о двух посмертных участях, а об одном духовном пути. Который начинается со становления верным последователем учения Будды и заканчивается полным освобождением от сансары. То есть, что это прямая прогрессия, а не два альтернативных варианта.
Верный последователь учения Будды называется сотапанной, то есть «вошедшим в поток», и этот поток непременно доставит его (или её, тут у нас гендерное равенство) через промежуточные стадии сакадагами (однажды возвращающегося), анагами (невозвращающегося) и архата, к окончательному освобождению — нирване. Вот все эти четыре стадии и называются ария-бхуми — так объясняют толкователи.
Ну, что сказать? Весьма креативное толкование. И отличный пример того, как можно, ухватившись всего за одно слово, переложить старую песню на новый лад. Дхаммапада — это, действительно, учебник жизни. Особенно, когда изучаешь её не спеша, слово за словом, шлоку за шлокой.
И, кстати, именно такой совет даётся в следующей шлоке, которая явно служит своего рода «перебивкой» перед дальнейшими гатхами:
Anupubbena medhāvī, thoka-thokaṁ khaṇe-khaṇe,
kammāro rajatasseva, niddhame malam-attano.
Поступательно, мудрейший, мал по малу, шаг за шагом,
как серебряных дел мастер, очищай себя от скверны.
Упоминание серебряных дел мастера здесь не для красоты. Знающие люди поясняют, что чистота серебра достигается многоразовым прокаливанием и усердной ковкой. Работа эта не быстрая, требующая не столько усилий, сколько усердия и чёткости действий. Вот и я не буду спешить и продолжу изучать главу Малавагга в следующем выпуске.