Мы делили квартиру в ноябре.
Не квартиру — вещи. Квартира была его, куплена до брака, я на неё не претендовала. Мне и в голову не пришло. Семь лет совместной жизни, а я уходила с тем, с чем пришла. Ну, почти.
Андрей сидел на кухне и курил. Он бросил два года назад, но в тот день купил пачку. Я ходила по комнатам с большой синей сумкой из «Икеи» и собирала вещи.
Одежда. Документы. Фен. Мамино кольцо, которое всегда лежало в шкатулке на комоде. Косметика — та, что не засохла.
И книги.
Книг было много. Три полки в гостиной — мои. Стопка на подоконнике — моя. Коробка в кладовке — тоже моя. Андрей не читал. Вообще. За семь лет я не видела его с книгой ни разу. Журнал «За рулём» — да. Инструкция к телевизору — да. Книга — нет.
Я начала снимать с полок и складывать. Аккуратно, корешок к корешку. У меня была система — я всегда расставляла по авторам, а внутри — по году издания. Андрей надо мной смеялся: «У тебя книги стоят по алфавиту, а в холодильнике бардак». Может, поэтому мы и развелись. Шутка. Не поэтому, конечно.
Он зашёл в комнату, посмотрел, как я укладываю книги в сумку. Затянулся сигаретой.
«Забирай свою макулатуру, — сказал. — Хоть место освободится».
Я не ответила. Не потому что обиделась. Просто нечего было отвечать. Для него это и была макулатура — пыльные предметы, которые занимали полки. Он никогда не понимал, зачем мне столько книг. Зачем бумажные, когда есть интернет. Зачем покупать, когда можно скачать. Зачем перечитывать то, что уже читала.
Я не объясняла. Семь лет не объясняла — и сейчас не стала.
---
Ушла я с четырьмя сумками.
Одна — одежда. Одна — всё остальное. Две — книги.
Такси до маминой квартиры стоило четыреста рублей. Водитель помог затащить сумки на третий этаж. Мама открыла дверь, посмотрела на сумки, на меня, всё поняла без слов. Поставила чайник.
Мы пили чай на маленькой кухне, и мама не спрашивала. Она знала — я расскажу, когда смогу. А пока — чай, печенье «Юбилейное», тишина. Мама всегда умела молчать правильно. Не тяжело, не давяще. Просто — рядом.
Я прожила у неё три месяца. Потом сняла комнату в коммуналке на «Бабушкинской». Крошечная, девять метров, окно во двор, соседи — пожилая пара и студент. Зато — своё. И первое, что я сделала — поставила книги. На подоконник, на стул, стопками у стены.
Комната была маленькая. Книг было много. Получилось тесно, неудобно, но мне нравилось. Я лежала на диване — узком, продавленном — и смотрела на корешки. Бродский, Цветаева, Довлатов. Ремарк. Маркес. Улицкая. Рубина. Мои люди. Моя компания.
Андрей бы сказал — «ну вот, живёшь в каморке со своей макулатурой, довольна?»
Да. Довольна.
---
Развод — это не событие. Это процесс. Долгий, муторный, с хвостами.
Мы разводились полгода. Суд, документы, раздел. Делить было особо нечего — квартира его, машина его, счёт в банке — смешной, по двадцать тысяч. Мне присудили компенсацию за совместно нажитое имущество — стиральную машину и диван. Сто двадцать тысяч рублей. Андрей перевёл без разговоров.
Мы не общались. Совсем. Ни звонков, ни сообщений. Общих друзей не было — вернее, были, но после развода они как-то растворились. Это нормально, наверное. Люди не любят выбирать сторону.
Я работала, снимала комнату, по выходным ходила в парк. Читала. Много читала. Вечерами сидела у окна, пила чай и читала. Соседка — Валентина Ивановна, семьдесят лет, — иногда стучала в дверь: «Олечка, вы живы там? А то тихо у вас». Я говорила: «Живая, Валентина Ивановна. Читаю». Она качала головой: «Ну читайте, читайте. Глаза берегите».
Мне было хорошо. Странно, но хорошо. Впервые за долгое время — тихо внутри. Никто не говорит, что я трачу время на ерунду. Никто не вздыхает, когда я покупаю очередную книгу. Никто не переключает свет, когда я читаю перед сном.
Я скучала по Андрею? Честно — первые месяцы да. По привычке, по телу рядом ночью, по звуку его шагов в коридоре. По запаху его кофе утром — он варил в турке, крепкий, с кардамоном. Я так и не научилась.
Но потом — нет. Прошло.
---
Через полтора года я переехала. Сняла однушку на «Медведково». Маленькая, но отдельная. С кухней, с ванной, с балконом. Книги расставила на стеллаже — купила в «Икее», белый, пять полок.
Жизнь устаканилась. Работа, дом, книги. Иногда — кино с коллегами. Иногда — к маме на выходные. Ничего выдающегося. Обычная жизнь обычной женщины тридцати пяти лет.
Через два года после развода я начала встречаться с Витей. Тоже обычная история — познакомились через общих знакомых, сходили на кофе, потом ещё раз, потом ещё. Витя был другой. Тихий, внимательный. И он читал. Не так много, как я, но читал. И когда увидел мои полки, не сказал «макулатура». Сказал: «О, у тебя Маркес есть. Какой перевод?»
Я чуть не расплакалась.
Глупо, да? Мужчина спросил про перевод Маркеса — и у меня слёзы. Но это было впервые. Впервые кто-то посмотрел на мои книги и увидел не пыльные предметы, а книги.
---
Андрей позвонил через три года.
Три года мы не разговаривали. Вообще. Я даже номер его не удаляла — просто забыла, что он есть. И вдруг — звонок. Вечер, среда, я готовлю ужин.
На экране — «Андрей».
Я долго смотрела. Три гудка, четыре. Потом взяла.
«Привет, — сказал он. — Это я. Ты можешь говорить?»
Голос — обычный. Не пьяный, не срывающийся. Обычный. Как будто мы вчера разговаривали.
«Могу», — сказала я.
Пауза.
«Слушай, это странная просьба. Ты, наверное, удивишься. Но... У тебя сохранилась такая книга... маленькая, в зелёной обложке. Стояла на нижней полке, с краю. Стихи. Автор — не помню фамилию, но имя женское. Что-то на "А"».
Я молчала.
«Я понимаю, что это звучит дико. Три года не звонил — и тут из-за книжки. Но мне правда нужно. Можешь посмотреть?»
---
Я знала, какая книга. Сразу поняла.
Ахмадулина. Белла Ахмадулина, сборник стихов, маленькое издание в зелёной мягкой обложке. Я купила его на развале у метро лет десять назад — за пятьдесят рублей, у старушки, которая продавала книги с клеёнки. Мятый, потрёпанный, с надорванным корешком. Но стихи — живые, звенящие, как будто с листа говорит живой человек.
Я читала Ахмадулину вслух — себе, в пустой квартире. Ещё когда жила с Андреем. Он приходил поздно, я сидела в кресле и читала вслух. Негромко. Для себя.
Я думала — он не слышал. Думала — ему всё равно.
«Зачем тебе?» — спросила я.
Снова пауза. Длинная. Я слышала, как он дышит.
«У меня... в общем, я встречаюсь с человеком. Женщина. Она... ей нравятся стихи. И я вспомнил, что ты читала. Вслух, по вечерам. Я слышал. Из коридора. Там было что-то... я не помню слова, но помню, как звучало. Красиво звучало. И я подумал — может, это та книга».
Я села.
---
Он слышал.
Он слышал, как я читала вслух. Из коридора. Приходил с работы, стоял в коридоре и слушал. Не заходил, не говорил — «что читаешь?», не садился рядом. Стоял и слушал. А потом шёл на кухню, гремел чайником, включал телевизор. И я думала, что он только что пришёл.
Три года назад он назвал это макулатурой. А теперь звонит и просит найти книгу стихов, потому что помнит, как звучало.
Я не знала, что чувствовать. Это было что-то такое... перекрученное. Как верёвка, которую мяли долго и она потеряла форму.
Он не ценил, когда это было его. Не замечал. Не спрашивал. «Макулатура». А теперь — для другой женщины — вдруг вспомнил.
Обидно? Да. Наверное, да. Где-то внутри — обидно.
Но по-другому — нет. Потому что он всё-таки слышал. Стоял в коридоре и слушал. И запомнил. Не слова, но звук. Значит, что-то проникло. Через всё его «зачем тебе столько книг» и «кто вообще сейчас это читает» — что-то проникло. Просто он не знал, что с этим делать. Не умел.
А теперь, может быть, рядом с ним человек, с которым он учится. Медленно, неуклюже, через звонки бывшей жене с просьбой найти книжку в зелёной обложке.
---
Я нашла Ахмадулину. Она стояла на второй полке, между Ахматовой и Бродским.
Достала. Открыла. На первой странице — мой карандаш. Я тоже подчёркивала строчки, как бабушка когда-то учила. «Не порчу — разговариваю».
Подчёркнуто: «Когда моих товарищей корят, я понимаю слов закономерность, но нежность, но беспомощная нежность — кто мне докажет, что она не права».
Я стояла с этой книгой и думала.
Отдать? Не отдать?
Это моя книга. Мой карандаш на полях. Мои вечера в кресле, мой голос вслух. Моя Ахмадулина.
Но стихи — не вещь. Стихи — это звук. И если он зазвучит ещё где-то, для кого-то — разве это плохо?
---
Мы встретились у метро. Быстро, без кофе, без разговоров. Он стоял — в куртке, похудевший, с другой стрижкой. Чужой. Совсем чужой. Три года — и человек становится чужим. Или, может, он всегда был чужим, просто я не замечала.
Я протянула книгу.
Он взял. Повертел в руках. Открыл, увидел мои подчёркивания, провёл пальцем по карандашной линии.
«Спасибо», — сказал.
«Пожалуйста».
Помолчали. Секунд пять. В метро гудели поезда. Мимо шли люди.
«Оль, — сказал он. — Я тогда зря... ну, про макулатуру. Зря сказал».
Я кивнула.
Он ушёл. Я смотрела, как он спускается в метро. В руке — маленькая зелёная книжка.
---
Дома я встала перед стеллажом. Пять полок. Корешки — ровно, по авторам. Между Ахматовой и Бродским — пустое место. Узкая щель, куда раньше вставлялась Ахмадулина.
Витя пришёл вечером. Увидел, что я стою у полки.
«Что-то ищешь?»
«Нет. Отдала одну книгу».
Он не стал спрашивать кому. Просто обнял сзади, положил подбородок мне на макушку. Мы стояли так минуту.
Потом он сказал: «У меня есть Ахмадулина, кстати. Другой сборник, но тоже хороший. Принести?»
Я засмеялась. Уткнулась ему в грудь и засмеялась.
На следующий день купила новый экземпляр. Не такой — другое издание, белая обложка, крупный шрифт. Поставила между Ахматовой и Бродским.
Полка снова полная.
А где-то в городе Андрей, может быть, читает вслух женщине, которая любит стихи. Читает моим карандашом подчёркнутые строчки. И, может быть, запинается на тех же местах, где запиналась я.
Не знаю. Не моё дело.
Но я почему-то надеюсь, что он дочитает до строчки про нежность. «Беспомощная нежность — кто мне докажет, что она не права».
И не остановится.