Виталий собирался в командировку так же, как собирался всегда: с вечера, аккуратно, без суеты. Брал ровно столько, сколько нужно. Рабочая одежда, три смены белья, бритва, зарядное устройство от телефона. Тамара сидела на краю кровати и смотрела, как он складывает вещи в сумку. Молчала. Он тоже молчал, привычно, по-рабочему.
Нижневартовск. Монтаж оборудования на заводе. Плановый срок: восемнадцать дней.
– Вернусь двадцатого, – сказал Виталий, закрывая сумку.
– Я знаю, – ответила Тамара. – Ты уже говорил.
Она не встала его проводить до двери. Это было не впервые. Виталий не обиделся. Она всегда так провожала: оставалась сидеть, пока он сам не выходил. Так было удобнее. Говорила, что не любит стоять в прихожей и смотреть на закрывающуюся дверь. Он принял это как объяснение. Давно.
На пороге он обернулся. Тамара уже смотрела в телефон, экран светился в полутёмной комнате голубоватым.
Виталий вышел.
Ипотеку они взяли три года назад. Двухкомнатная квартира, пятый этаж. Первоначальный взнос он собирал сам, из командировочных. Тамара тогда работала в найме, зарплата уходила в ноль: коммуналка, продукты, её кредит за машину, который они закрыли только в прошлом апреле. Так что взнос, Виталий перечислил со своего счёта. Один.
Он не держал это в голове как упрёк. Просто факт: деньги его, квартира общая. Семья работает вот так.
Ремонт тоже делал сам, две зимы подряд. В нерабочие дни приезжал из Тюмени, из Перми, клал плитку, штукатурил, вешал двери. Лёня, с которым они работали в одной бригаде уже семь лет, смеялся: «Ты там на заводе строишь и здесь строишь. Когда живёшь-то?»
Виталий отвечал: «Строю, чтобы жить.»
Лёня смеялся. Виталий не смеялся.
В декабре он уже отработал три недели в Самаре. Вернулся на пять дней и уехал снова. Нижневартовск.
На объекте в Нижневартовске сроки поползли сразу. Поставщик задержал комплектующие, монтажная бригада сидела без работы два дня, потом ещё день. Виталий позвонил Тамаре в понедельник девятого февраля.
– Задержка. Пока не знаю на сколько. Может, дней пять.
– Ясно, – сказала Тамара. Голос у неё был ровный. – Ладно.
– Ты как?
– Нормально. Работаю.
Разговор занял три минуты. Она первая положила трубку.
Виталий постоял с телефоном в руке и убрал его в карман. За окном балка крана тянула блок через серое февральское небо. Холодно. Минус двадцать семь, с ветром все тридцать пять. Он застегнул куртку и пошёл смотреть, что там с документацией.
Комплектующие пришли раньше, чем ждали. Бригада отработала в три смены, с переработками, и к девятнадцатому февраля объект был сдан. Виталий подписал акты в четверг вечером, купил билет на ночной поезд и позвонил домой.
Никто не ответил.
Поезд тронулся, за окном потянулась темнота и огни, Виталий откинулся на полку и закрыл глаза. Думал о том, что надо бы купить что-нибудь к ужину, если успеет заехать в магазин.
Мелочь. Ещё можно предложить Тамаре поехать куда-нибудь в выходные, она давно не выбиралась из города. Засыпал с этой мыслью.
Простой план на обычный вечер пятницы. Всё как всегда.
Дверь он открыл своим ключом в 15:40.
Поставил сумку на пол и увидел их сразу. В прихожей, у стены, стояли ботинки. Не её. Мужские. Широкие, с массивной подошвой, сорок третий или четвёртый размер. Тёмно-коричневые, почти новые. У Виталия был сорок первый размер.
Он не двинулся с места, пальцы держали ключи. Из кухни доносились голоса: её голос и другой, мужской, незнакомый. Смеялись.
Виталий закрыл за собой дверь. Обычно входная дверь щёлкала, он давно собирался поменять петли. Сейчас не щёлкнула, или щёлкнула, но смех заглушил.
Он снял куртку. Повесил на крючок, рядом с её пальто, как всегда. Прошёл по коридору. Остановился в дверях кухни.
Тамара сидела за столом, напротив неё, спиной к Виталию, сидел мужчина. Плечистый. В домашней футболке. На столе стояли чашки, две. Тамара увидела Виталия первой.
Смех оборвался на середине. Мужчина обернулся. Лет сорока трёх, широкое лицо, Виталий видел его где-то. Сосед. С третьего этажа или с четвёртого, они пересекались иногда в подъезде. Феликс. Точно, Феликс, у него ещё была рыжая собака на поводке всегда.
Три секунды все молчали.
– Виталий... – начала Тамара.
– Выйди, – сказал он Феликсу.
Не громко. Без лишних эмоций. Феликс встал, взял со спинки стула пиджак и вышел. В прихожей он задержался: нагнулся за ботинками, обулся. Виталий слышал, как щёлкнул замок входной двери.
Тамара не вставала из-за стола.
Виталий подошёл к подоконнику. Оперся о него ладонями, пальцы нашли край рамы. Монтажник: руки всегда искали опору. Он повернулся.
– Давно он у тебя бывает?
– Виталий, подожди, дай я объясню...
– Я жду.
– Несколько месяцев, – сказала она. – Но это не то, что ты думаешь. Ты постоянно в разъездах, я одна, я...
– Ясно.
Он вернулся в прихожую. Взял сумку, та была ещё не разобрана. Добавил в неё две смены одежды из шкафа, зарядное устройство от ноутбука, документы из ящика в тумбочке. Тамара вышла вслед, остановилась в дверях спальни.
– Куда ты? Виталий, поговори со мной. Это не повод вот так...
Сумку застегнул молча, не отвечая. Посмотрел на прихожую. На крючке висела его куртка и её пальто. На полу под вешалкой, там, где стояли коричневые ботинки, осталась еле заметная полоска грязи от подошвы.
– Я к маме.
– Ты даже не выслушаешь меня?
– Я тебя слышу, Тамара, – сказал он. – Всё слышу.
И вышел.
Мать жила в двух остановках, в хрущёвке на Садовой. Виталий не позвонил заранее. Просто позвонил в дверь. Мать открыла без вопросов, как будто ждала. Она всегда чувствовала, когда он приедет.
– Есть будешь? – спросила она.
– Потом.
Он сел на диван в маленькой комнате, где всё ещё стояли его детские книги на полке, и не двигался минут двадцать. Мать не заходила, гремела посудой на кухне. Просто гремела. Не спрашивала ничего.
Тамара позвонила на следующий день, в субботу двадцать первого. Виталий взял трубку после третьего гудка.
– Виталий, нам нужно поговорить. По-человечески. Не вот так.
– Говори.
– Не по телефону. Приезжай.
– Нет.
Пауза. Потом она сказала то, чего он не ожидал: не извинения, не слёз, а объяснения. Ровным голосом, как будто отчитывалась.
Что она устала быть одна. Что он уезжает на три недели, потом возвращается на пять дней и снова уезжает. Ипотеку брали вместе, а живёт в квартире она одна. Феликс просто был рядом, когда его не было. Это, в общем-то, закономерно.
– Ты сам виноват, – сказала она. – Если бы ты не ездил постоянно...
– Я ездил, чтобы платить ипотеку, – сказал Виталий.
– Я знаю. Но мне не нужна была ипотека. Мне нужен был муж.
Виталий стоял у окна матери. Смотрел на двор: голые тополя, старая горка, лавочка с облупившейся краской. Февраль не отпускал, небо было белым и низким. Его пальцы держали телефон плотно, почти жёстко.
– Ладно, – сказал он.
– Что «ладно»? Виталий, ты хоть слышишь меня?
– Слышу. Пока.
Он убрал телефон. Сел на подоконник. Снизу во дворе пробежал мальчик лет пяти, за ним торопилась женщина с красным шарфом. Они скрылись за углом. Виталий долго смотрел на то место, где они были.
Лёня позвонил в понедельник двадцать третьего.
Виталий не ожидал этого звонка и не сразу понял, к чему он. Лёня начал издалека: спросил, как сдали объект, поругал погоду, помолчал. Потом сказал:
– Слушай, мне тебе сказать кое-что надо. Неприятное.
– Говори.
– Я в январе был у вас в районе. У Нинки сестра живёт, ты знаешь, в соседнем доме. Мы там на ужин заходили. Я вышел подышать на улицу около одиннадцати вечера и увидел в окне вашей квартиры... ну, там мужик был. Я тогда подумал, может, родственник или... в общем, не позвонил тебе. Не хотел поднимать зря. А сейчас думаю, надо было.
Трубка молчала с его стороны.
– Ты уехал второго января, – добавил Лёня. – Я видел его пятнадцатого.
Пятнадцатое января. Виталий уехал в Самару второго.
Он вышел из маминой квартиры прямо во время разговора, встал в тёмном подъезде, оперся спиной о стену. Холодно. Лёня что-то ещё говорил: неловкое, виноватое, дескать, мог раньше сказать, не знал, как.
Виталий слушал, но слышал другое. Не Лёню. Голос Тамары: «Феликс просто был рядом, когда тебя не было». Не от одиночества. Просто так вышло.
Не вышло. Это был выбор. Осознанный, спокойный, сделанный на второй неделе января.
– Спасибо, что сказал, – произнёс Виталий.
– Ты не злись на меня.
– Не злюсь.
Он нажал отбой и вернулся в квартиру. Мать посмотрела на него из кухни и ничего не спросила. Только поставила перед ним тарелку с супом. Он взял ложку и начал есть, медленно, без вкуса, глядя в стол. За окном двор потемнел, фонарь включился с задержкой, как всегда включался, с того самого детства.
Январская поездка. Значит, не «не могла терпеть одиночество» и не «так получилось». Феликс появился на второй неделе первой командировки. Ещё до нижневартовской.
Адвокат принял его в среду двадцать пятого. Небольшой офис на первом этаже, стол, два стула, большое окно с видом на парковку. Пусто и деловито. Адвокат, женщина лет пятидесяти с коротко стрижеными волосами, просмотрела документы, которые Виталий разложил перед ней. Молчала минуты три. Потом спросила:
– Первоначальный взнос только ваши средства?
– Только мои. Есть выписка с банковского счёта.
– Хорошо. Это важно. Если сможете доказать источник, суд учтёт при разделе. Плюс переработки, командировочные, справки о доходах за три года. Всё это работает в вашу пользу.
– Я хочу выкупить её долю.
– Тогда нужна оценка квартиры. Рыночная. И её согласие на продажу доли или решение суда, если не согласится.
Виталий взял ручку. Ручка лежала на столе, адвокатская, с логотипом компании. Он не попросил её, просто взял. Адвокат не возразила.
– Она не согласится добровольно, – сказал Виталий.
– Тогда суд. Месяца три-четыре.
Виталий подписал доверенность, убрал ручку обратно на место. Поднялся, застегнул куртку.
– Виталий Петрович, – сказала адвокат вслед. – Если было совместно нажитое имущество помимо квартиры...
– Машина её. Я её отдам.
– Добровольно?
– Добровольно.
Она кивнула и что-то записала. Виталий вышел на улицу. Воздух был сырой, под ногами раскисал лёд. Он шёл к остановке и смотрел на свои руки. Руки монтажника: с мозолями, с шрамом на левом указательном от инструмента, с вечной темнотой под ногтями. Восемнадцать лет в профессии, и руки это помнили.
Он строил. Всегда строил. Думал, что деньги на счету, взнос в банке, новые двери в прихожей, это и есть «быть рядом».
Может, нет.
Но обратно дорога всё равно закрыта.
В четверг Тамара приехала к матери сама. Виталий не ждал этого. Позвонили в дверь в половине седьмого, мать открыла и вернулась в комнату молча, это означало: тебя.
Он вышел в прихожую.
Тамара стояла в пальто, не раздеваясь, с сумкой через плечо. Лицо у неё было усталое, без злости, без вызова. Она смотрела на него.
– Виталий, – сказала она. – Мне страшно. Из-за квартиры. Ипотека пополам, это сто сорок тысяч в месяц. Я не потяну одна. Я хочу, чтобы ты вернулся.
Не «я была неправа». Не «прости меня». Страшно из-за квартиры.
Он стоял в дверях своей детской комнаты, где на полке до сих пор стояли потрёпанные книги. Смотрел на жену. Тамара ждала, не двигаясь, одна рука держала лямку сумки.
Виталий зашёл в комнату. Взял с вешалки куртку, достал из кармана ключи от машины. Вышел обратно к ней. Протянул их.
– Возьми. Он тебе нужнее.
Тамара взяла ключи. Постояла секунду, сжимая их в ладони. Рот приоткрылся.
– Значит, ты...
– Спокойной ночи, Тамара.
Он повернулся и зашёл обратно в комнату. Закрыл дверь. С той стороны ни звука, секунды три или четыре. Потом хлопнула входная. Мать не вышла, только что-то негромко передвинула на кухне.
Виталий сел на кровать и долго смотрел на папку, которую привёз с собой в первый вечер. Картонная, серая, потрёпанная по углам. В ней лежали все документы на ипотеку: договор, свидетельство о регистрации, квитанции за три года платежей, акт приёмки квартиры.
Тамара забрала ключи и решила, что это примирение. Она уедет домой и будет ждать, что он одумается. Это её право. Ждать можно долго.
Март был ранним. Снег начал таять уже в первых числах, с крыш падали сосульки, во дворах стояли лужи. Виталий приехал в квартиру, через три недели после звонка Лёни. Тамара была дома.
Её пальто висело на крючке. Из кухни пахло едой.
Она вышла в прихожую, когда услышала ключ в замке.
– Виталий.
– Мне нужна папка с документами.
– Она в тумбочке.
– Знаю.
Он прошёл в спальню. Открыл тумбочку, деревянная ручка привычно скрипнула. Папка лежала там же, где всегда. Взял её, проверил содержимое. Закрыл тумбочку.
На тумбочке со стороны Тамары стояло зарядное устройство, которого раньше не было. Модель незнакомая, кабель другой марки. Виталий посмотрел на него дольше, чем следовало. Убрал взгляд и вернулся в прихожую.
Тамара стояла у стены. Смотрела на него.
– Суд назначил дату, – сказал Виталий. – Тебе придёт повестка.
– Виталий, нам правда не о чём...
– Нет.
Одно слово. Без злобы, без раздражения. Просто ответ.
Виталий надел куртку, взял папку под мышку. Посмотрел в прихожую в последний раз, уже от порога: крючки, полочка для ключей, которую он сам прикрутил к стене два года назад. Тихо. И там, у стены, где раньше в феврале стояли коричневые ботинки с массивной подошвой, стояли они снова. Те же или другие, он не различал. Широкие. Не его размер.
Виталий вышел, закрыл дверь за собой. Встал на лестничной площадке, слышал, как за дверью осел воздух и стало слышно только лестницу, и считал этажи вниз до первого. Пять этажей. Он мог пройти их с закрытыми глазами, ходил по этой лестнице три года.
Папку с документами держал обеими руками. Пошёл вниз.
А что бы вы сказали ей в тот последний раз, стоя в дверях?