«Ключ от пепла». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 8. Исповедь лесника
В доме у бабы Маши пахло травами и старостью. Этот запах был здесь постоянным, въевшимся в брёвна сруба, в половицы, в выцветшие занавески на окнах. Травы висели пучками под потолком, лежали в холщовых мешочках на полках, источая терпкий, чуть горьковатый аромат. А старость пахла иначе – натопленной печью, давно не беленными стенами, чем-то томительным и терпеливым, что накапливается годами, когда жизнь замирает в ожидании редких гостей.
Вера сидела за столом, сжимая в руках горячую кружку, и смотрела, как хозяйка собирается с мыслями. Баба Маша молчала долго – настолько, что Вера уже начала думать, не зря ли пришла. Старуха сидела напротив, сухая, сгорбленная, но с цепким, ясным взглядом, который, казалось, видел не только Веру, но и что-то далекое, ушедшее глубоко в прошлое. Пальцы ее перебирали ткань рушника, губы шевелились беззвучно – она словно разговаривала сама с собой, примеряясь, с чего начать.
– Михалыч – из Кольцовых, – сказала баба Маша, садясь на лавку. – По отцу. А Козловы – другие. Мы с ним дальняя родня, это верно. Но фамилии у нас разные.
Она замолчала на несколько минут.
– Отца моего Петром звали, – наконец заговорила старуха. Голос у нее оказался неожиданно твердым, без старческого дребезжания. – Петр Иванович Кольцов. Он лесником работал. Лес знал как свои пять пальцев. Каждую тропинку, овраг и дерево. Не мог заблудиться. Его ночью в буран выпусти в лес, и он обязательно нашёл бы дорогу обратно домой.
– Так что же случилось?
– А то и случилось, что отыскал он чего-то в том лесу. Или подумал так, а как уж на самом деле было… Помню, вернулся как-то возбужденный, не такой, как всегда. Глаза горят, руки дрожат. Сказал матери: «Марина, я знаю, где клад. Настоящий! Завтра пойду проверю». Мать его отговаривала: «Не ходи, Петя, не к добру это. Не бывает кладов просто так, за всяким чужим богатством беда стоит, кровью политая». А он не послушал. Ушел утром, еще затемно, взял лопату, фонарь и отправился. Так и сгинул.
– Искать ходили?
– Весь лес в округе на десять вёрст обыскали. Мужики из деревни, из района даже приезжали, с собаками. Ни следа. Как сквозь землю провалился. Только шапку его нашли через неделю. У старого колодца, в Строгановке. Она висела на сучке, будто кто-то специально повесил. Только высоко метра три от земли. Просто так не допрыгнешь.
Вера вздрогнула.
– У колодца? Того самого, в центре деревни?
– Возле него самого. А в колодце – ничего. Пусто. Или не пусто, да достать не могли – глубоко, вода. Мужики потом баграми пытались чего-нибудь выцепить оттуда. Кузнец кошку смастерил даже, – якорёк такой маленький, для лодок. Да толку никакого.
Вера вспомнила колодец, у которого они с Михалычем нашли ключ. Холодный, темный, страшный. Неужели там, на дне, что-то было? Или кто-то? Она поежилась, представив черную воду, смыкающуюся над головой.
– Баба Маша, а вы не думали, что отца могли убить?
Старуха подняла на нее глаза. Взгляд стал жестким, колючим.
– Думала. Всю жизнь думала. И мать тоже. Но кому понадобилось? Зачем? Не было у нас врагов. Жили тихо, ни с кем не ссорились.
– Вы теперь так думаете?
– А теперь не знаю. Сейчас, после всего, рассуждаю, может, и был враг. Может, тот, кто клад стерег. Кому надо было, чтобы отец мой навсегда замолчал.
Вера задумалась. Кто-то стерег клад семьдесят лет? Передавал из поколения в поколение, как эстафетную палочку? Убивал всех, кто приближался? Это было страшно и похоже на легенду, но слишком много смертей вокруг, чтобы считать это совпадением, и вместе с этим странных, необъяснимых событий.
– Баба Маша, а вы знали Петровну? Ну, по-настоящему? Ее семью?
– Знала, – кивнула та. – Мы ж родственницы. Только не близкие. Мать Петровны, тетка Клавдия, была моей матери двоюродной сестрой. Но жили они отдельно, виделись редко. А после смерти отца мать моя и вовсе с ней не общалась.
– Почему?
– Говорила, есть в ней что-то нечистое. Я не понимала тогда, а теперь думаю – может, знала тетка Клава что-то про моего отца? Может, видела чего? Или сама причастна была – кто знает.
Вера подалась вперед.
– А проверить можно?
– Как? Она умерла давно. Петровна тоже вот Богу душу отдала. Кто расскажет?
– Может, кто-то еще знает. Михалыч? Иван Петрович? Старожилы?
Баба Маша покачала головой, и в этом движении была бесконечная усталость человека, который пережил всех, кто мог бы помочь.
– Михалыч тогда маленький был. Иван Петрович вообще не здешний, он лет тридцать назад приехал. А больше старожилов и нет. Я одна осталась. Одна, кто помнит.
Вера откинулась на спинку стула. Тупик. Глухой, непробиваемый, словно из бетонных блоков выложенный. Не перепрыгнуть, не подкопаться. Она чувствовала, что истина где-то рядом, буквально за стеной, но подступиться к ней не могла.
– Ладно, – сказала она, поднимаясь. – Спасибо вам, баба Маша. Пойду я.
– Иди, девонька. И осторожней будь. Чует мое сердце – не кончилось еще. Ох, не кончилось, – и она перекрестилась на красный угол, где возле потемневших ликов святых горела лампадка.
Вера вышла на улицу. Ночь стояла морозная, звездная. Луна освещала заснеженную деревню, делая ее похожей на рождественскую открытку – нарядную, застывшую, ненастоящую. Красиво, тихо, спокойно. И всё бы прекрасно, да только… смерть ходит где-то рядом. Прячется в сугробе, притаилась за плетнем, ждет своего часа.
Женщина пошла к дому и вдруг заметила движение у леса. Кто-то стоял на опушке, смотрел в сторону деревни. Темная фигура, неподвижная, как статуя, словно вмерзшая в снег. Не двигалась, не шевелилась, только наблюдала. Вера замерла. Сердце заколотилось, дыхание перехватило, потому как фигура так стояла и смотрела прямо на нее. И очень, до жути напоминала она ту, которая прошлой ночью метнулась к дому Петровны из леса…
Не помня себя, Вера рванула к себе. Снег скрипел под ногами, морозный воздух обжигал легкие. Влетела в дверь, заперлась на все засовы, прижалась спиной к стене. Дышала часто и мелко, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала все тело. Кто это был? Убийца? Следил за ней? Ждал, когда выйдет?
Она подкралась к окну, на цыпочках, стараясь не ступать на скрипучие половицы, выглянула из-за занавески. Опушка была пуста. Фигура исчезла, растворилась в ночи, словно ее и не было. Показалось? Или нет? Вера просидела у окна до рассвета, вглядываясь в темноту и держа в руках кочергу. Глаза слипались, но она не могла надолго оторваться от стекла, всматриваясь в каждый куст, в каждую тень. Но больше никто не появлялся. Только ветер гонял поземку, да звезды медленно гасли одна за другой.
Утром она пошла к Михалычу. Он колол дрова во дворе, как ни в чем не бывало. Размеренные, тяжелые удары топора разносились по округе. Увидел Веру, остановился, оперся на длинное топорище и вытер пот со лба рукавицей.
– Чего пришла? – спросил он не слишком вежливо, поскольку качеством этим не отличался.
– Поговорить надо, – в той же тональности ответила Вера.
– Заходи.
В доме было тепло, пахло щами. Михалыч жил один – жена умерла лет пять назад, дети в городе, приезжали редко, звонили по праздникам. Жизнь у него была нелегкая, и это читалось во многих деталях: в согнутой спине, в мозолистых руках, в прорезавших лицо глубоких морщинах. А еще в том, что Михалыч сам себя стриг ручной машинкой, оставшейся с пятидесятых годов. Получалось не слишком ровно, зато к парикмахеру ходить не надо.
– Садись, – кивнул он на лавку. – Рассказывай.
– Михалыч, вы помните, как в пятидесятых лесник пропал? Петр Кольцов, отец бабы Маши?
Сосед замер. Лицо его изменилось – стало напряженным, замкнутым, словно перед ним захлопнули дверь.
– Помню. И чего?
– Расскажите.
– А чего рассказывать? Пропал человек. Искали – не нашли. Бывает.
– А вы где были тогда?
– Я? – он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. – Мне десять лет было. В школе учился. При чем тут я?
– Ни при чем. Но вы что-то знаете. Я же вижу.
Михалыч долго молчал. В доме было слышно, как потрескивают дрова в печи, как тикают ходики на стене. Потом он сел напротив, положил руки на стол – тяжелые, крупные, узловатые натруженные ладони, покрытые сетью шрамов.
– Ладно, – сказал он тяжело. – Расскажу. Только это не для полиции. Я им не доверяю.
Вера кивнула.
– Обещаю, что никому ничего не скажу без вашего согласия.
Он вздохнул. Выдох вышел длинным, с хрипотцой. Начал нехотя:
– Я тогда в лесу был. Не в том месте, где Кольцов пропал, но рядом. Грибы собирал. И слышал разговор. Двое мужиков болтали про клад. Один говорил: «Надо идти сегодня, пока он не нашел». Другой: «А если найдет?» Первый: «Не найдет. Мы раньше успеем. А если найдет – сам виноват».
Пальцы Михалыча лежали на столе неподвижно. Он смотрел в угол, где за иконой темнел высохший букетик вербы.
– Кто это был? – спросила Вера.
– Не знаю. Я маленький был, испугался, спрятался. Не видел лиц. Только голоса запомнил.
– И что дальше?
– А дальше – ничего. Через день отец бабы Маши пропал. Я молчал. Боялся. А потом, через много лет, понял, что голоса те знаю. Один – моего деда.
Вера подалась назад.
– Вашего деда?
– Да. Того самого, что доносы писал. Он и тут, видно, руку приложил.
В комнате стало совсем тихо. Вера смотрела на него. Михалыч сидел, не меняя позы, но мышцы на скулах двигались – он сжимал челюсти. Признаваться в том, что его родня – убийцы. Пусть косвенно, но причастны.
– А второй голос? – спросила она тихо.
– Не знаю. Долго думал, но не узнал. Может, из района кто. Может, местный. Не ведаю, вот те крест.
– Но вы думаете, что убили Кольцова-то? Из-за клада?
– Да как пить дать. А теперь, когда Павла Павловича погубили и Петровну... Я так кумекаю, что клад этот проклятый до сих пор людей гробит. Каждого, кто более-менее к нему приближается.
Вера смотрела на него и верила каждому слову. Потому что в глазах Михалыча стояла такая боль, такую невозможно было сыграть.
– Михалыч, – сказала она. – Шапку нашли возле колодца. Того самого, где мы…
– Знаю. В Строгановке. Но это другой колодец. У крайнего дома.
– Покажете?
Он посмотрел на нее долгим взглядом. Несколько секунд не отвечал.
– Зачем?
– Хочу посмотреть. Может, что-то найдем.
– Опасно.
– Я знаю. Но иначе не узнаем правду.
Михалыч встал, надел тулуп. Движения были неторопливыми, размеренными – человек, который привык собираться на мороз не спеша. А еще он, на удивление Веры, оказался легким на подъем. Другой бы, может, предложил через денек другой сходить, а этот сразу согласился.
– Айда. Только вдвоем. И чтобы никто не знал.
Они вышли из дома. Ветер ударил в лицо мелкой крупой. Михалыч прищурился, поправил лохматую шапку, надвинув поглубже на глаза. Пересекли деревню – ни души, только у крайнего дома дымилась труба, да на проводах сидела ворона, взъерошенная, похожая на комок сажи.
За околицей начался лес. Михалыч шел уверенно, ступал широко, по-охотничьи, не глядя под ноги – они сами находили тропу. Вера еле поспевала, то и дело проваливаясь в рыхлый снег, пока не догадалась идти след в след.
Через полчаса вышли к Строгановке. Колодец оказался, как и сказал Михалыч, на окраине –– черный провал среди белого снега. Вокруг ни одного следа, если не считать их собственных. Ветки голого кустарника торчали из сугробов, как растопыренные пальцы.
– Вот, – сказал сосед. Кивнул в сторону давно сгнившего колодезного сруба. – Здесь нашли шапку. Правда, дерева того уж нет давно. У него молния попала.
Вера подошла к краю. Посмотрела вниз. Темнота. Оттуда тянуло сыростью и чем-то гнилым – даже зимой запах пробивался наружу.
– Глубоко? – спросила она, не отрывая взгляда от черного круга.
– Метров десять. Вода есть, но зимой, может, промерзла до самого дна.
– Надо спускаться.
Михалыч схватил ее за руку. Пальцы у него были жесткие, захват крепкий.
– Ты с ума сошла? Туда нельзя. Опасно. Сруб старый, обвалится – заживо похоронит.
– А если там ключ? Или еще что-то?
– Если и было, то давно достали. Не дураки этим кладом занимались.
Вера задумалась. Михалыч прав, лезть в старый колодец зимой – самоубийство. Но что-то подсказывало ей, что ответы именно там. Она отошла от чёрного провала. Сделала несколько шагов и остановилась. В этом месте, сразу и не рассмотришь, снег вокруг был примят. Не их следами – более старыми, но недавними. Края вмятин не успели закрываться снегом. И следы вели не только к колодцу, но и дальше – к груде бревен, где они нашли ключ.
– Михалыч, смотрите.
Он подошел, наклонился. Рассматривал отпечатки несколько секунд.
– Свежие. Сегодняшние, утренние, видать по всему. Кто-то здесь шастает.
Они пошли по следам. Те привели к развалинам дома, где они уже были. Но теперь там, под бревнами, зияла свежая яма. Кто-то копал совсем недавно – земля вокруг была выброшена, снег перемешан с черной глиной.
– Нашел, – тихо сказал Михалыч. Помолчал. – Или не нашел?..