— Ты серьезно, Рома? Прямо вот так, при всех, в коробочке с бантиком?
Инга стояла посреди гостиной, сжимая в руке флакончик, который пах так, будто в нем смешали освежитель «Альпийский луг» и средство от моли. На этикетке красовалось гордое название «Нежность», а цена в три знака так и просилась в чек, который Рома по своей привычке забыл в пакете.
— Ингусь, ну что ты начинаешь? Это же символ! — Роман сиял, как начищенный самовар. — А маме... маме сейчас нужнее. У нее забор на даче покосился, и зубы она хотела швейцарские. Она жизнь на меня положила, имею я право отблагодарить родителя на двадцать вторую годовщину нашей с тобой свадьбы?
Инга посмотрела на мужа. За двадцать два года совместной жизни она привыкла ко многому: к его привычке складывать грязные носки в ящик с чистыми (для симметрии, видимо), к его искренней вере в то, что пыль на телевизоре — это защитный слой, и даже к его феерической щедрости в отношении Нины Алексеевны. Но миллион? Целый миллион рублей, который они откладывали на первый взнос для Аленкиной студии в Москве, вдруг превратился в швейцарскую улыбку свекрови и элитный штакетник.
— То есть, я правильно поняла логику, — Инга присела на край дивана, отодвинув в сторону разбросанные Сергеем конспекты. — У нас годовщина. Двадцать два года. Мы «единая плоть», как говорил батюшка на венчании твоей кузины. И в честь этого события ты берешь наши общие накопления и несешь их маме. А мне — «Нежность» по акции из магазина у дома?
— Мама — это святое, Инга! — Рома воздел руки к потолку. — Она старенькая. Ей радость нужна. А ты у меня женщина современная, работающая. Сама себе всё купишь. К тому же, я тебе цветы принес!
Он кивнул на три поникших тюльпана, которые выглядели так, будто их пытали в подвале, прежде чем выпустить на волю.
— Знаешь, Ромочка, — Инга почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Не со звоном, а с таким глухим звуком, с каким падает старая кастрюля в глубокий колодец. — Ты прав. Мама — это святое. А я — это бытовое.
В этот момент на кухне что-то зашипело — это Сергей, младшенький, решил поджарить себе яичницу. Запах гари мгновенно заполнил квартиру.
— Мам, а где у нас чистое полотенце? — выкрикнул Сережа, появляясь в дверях с жирными пятнами на футболке. — И это, там в холодильнике колбаса кончилась. Купишь завтра?
Инга посмотрела на сына, потом на мужа, который уже увлеченно разглядывал в телефоне фотографии нового забора Нины Алексеевны. В голове крутилась фраза из старого фильма: «Людк, а Людк! Глянь, че делается!». Только вот Людкой была она сама, и делалось что-то совсем несусветное.
— Полотенце в шкафу, колбаса в магазине, а папа у нас сегодня меценат, — спокойно ответила Инга. — Рома, ты же не против, если я завтра тоже сделаю себе подарок?
— Конечно, дорогая! — не глядя на нее, отозвался муж. — Купи себе что-нибудь... ну, полезное. Сковородку новую или порошок со скидкой.
Инга улыбнулась. Это была улыбка женщины, которая только что осознала: квартира — ее, дети выросли, а чемодан мужа вполне помещается в багажник его же «Лады».
Утро середины марта выдалось серым, как нестиранная занавеска в привокзальном кафе. Инга проснулась раньше всех. Она привычно заварила чай, глядя на то тоскливое месиво, которое на улице называлось «весенним пробуждением природы». В раковине сиротливо лежала сковородка со вчерашней яичницей Сережи. Раньше Инга бы бросилась ее тереть, проклиная лень домочадцев, но сегодня она просто переставила ее на плиту.
Рома выплыл из спальни в своих любимых трениках с вытянутыми коленями.
— Ингусь, а где мои синие носки? Не те, что с дыркой, а парадные. Мы же сегодня к маме едем, миллион «обмывать» чаем с сушками.
— Носки в свободном плавании, Ром, — Инга спокойно отпила чай. — А я в ЗАГС.
Рома замер с зубной щеткой в руке.
— Куда? Зачем? Там же очереди, суббота почти.
— На развод подавать, — пояснила она, как маленькому ребенку. — Знаешь, я тут подумала... Раз я «сама себе всё куплю», то и жить я буду сама на себя. Ты же у нас человек широкой души, а в моей узкой двушке такой масштаб личности просто не помещается.
— Да ты что, мать, белены объелась? — Рома заржал, искренне полагая, что это такая затянувшаяся шутка в стиле КВН восьмидесятых. — Из-за флакона духов разводиться? Да я тебе завтра два куплю! Или три!
— Нет, Рома. Не из-за духов. А из-за того, что мой личный вклад в наше светлое будущее ушел на зубы Нины Алексеевны без моего на то согласия. Квартира моя, напомню. Папино наследство. Так что ты, как истинный рыцарь и любящий сын, можешь переезжать к маме. Там забор новый, там теперь элитно.
Рома наконец понял, что Инга не шутит. Щетка выпала из его рук прямо в стакан для полоскания.
— Инга, ты не имеешь права! Дети! Сын!
— Сыну восемнадцать. Он большой мальчик, колбасу в холодильнике находить научился, — Инга встала и направилась в прихожую. — Алена в Москве, ей вообще всё равно, кто в этой квартире будет хранить свои грязные вещи.
— Да это же несерьезно! — закричал Рома ей в спину. — Подумаешь, миллион! Я заработаю!
— Зарабатывай, — бросила она, надевая пальто. — Только уже для другой женщины. Или для мамы. Мама — это святое, помнишь?
Весь день телефон Инги разрывался. Звонил Рома, звонила Нина Алексеевна, даже Аленка прислала сообщение: «Мам, папа рыдает в трубку, говорит, ты его выгоняешь на мороз. Что случилось? Он опять забыл выключить утюг?».
Инга сидела в маленьком кафе, ела пирожное с заварным кремом — ужасно калорийное и дорогое — и чувствовала себя так, будто с нее сняли корсет, который она носила двадцать лет. Она подала заявление. Это оказалось удивительно просто. Никаких драм, никаких побелевших костяшек пальцев. Просто тетенька в окошке равнодушно приняла бумагу.
Вечером она вернулась домой. Рома сидел на кухне в окружении баулов. Вид у него был побитый, как у кота, которого застукали на обеденном столе.
— Инга, ну давай поговорим, — начал он жалобно. — Я всё осознал. Миллион... ну, я погорячился. Мама просто так просила, так плакала. Говорила, что ей жевать нечем.
— Рома, я не против ее зубов. Я против того, что мои планы на жизнь стоят меньше, чем твое желание быть «хорошим сыном» за мой счет. Ты отдал деньги, которые мы копили три года. Мои премии, твои подработки, деньги с продажи дедушкиного гаража. Это был не твой миллион. Это был наш общий фундамент. И ты его просто вынул из-под нашего дома и отнес маме в качестве подпорки для забора.
— Я всё верну! Честное слово! — Рома вскочил. — Я возьму вторую смену. Я в такси пойду!
— Не надо, Рома. Ты уже «наработал». Собирай оставшиеся вещи. Завтра Сережа поможет тебе перевезти коробки.
— Инга, ты не можешь так просто всё разрушить! Двадцать два года! — он попытался ее обнять, но она отстранилась.
— Я ничего не разрушала. Я просто посмотрела на конструкцию и поняла, что она держится на честном слове и моей способности закрывать глаза на твою святую простоту. Больше не хочу. Устала. Глаза болят.
Нина Алексеевна явилась без приглашения через час. Она вплыла в квартиру, не снимая сапог, и сразу начала с тяжелой артиллерии.
— Инга, ты с ума сошла! Ромочка — золотой муж! Он не гуляет, не в сомнительных делах, всё в дом! Ну, ошибся человек, захотел матери помочь. Ты что, на тот свет эти деньги заберешь?
— Нина Алексеевна, — Инга вздохнула, глядя на грязные следы на линолеуме, — вы в своих новых швейцарских зубах выглядите великолепно. Можете ими теперь грызть гранит науки, как прожить на одну пенсию. Потому что Рома переезжает к вам. Со всеми своими привычками, носками и аппетитом.
Свекровь поперхнулась заготовленной речью.
— Как это — ко мне? У меня же там... ремонт! Забор! Мне покой нужен!
— Вот и будете наслаждаться покоем вдвоем. Вы же так любите обсуждать, какая я плохая хозяйка. Теперь у вас будет масса времени.
Инга проводила гостей до двери. Рома уходил последним, волоча за собой сумку с обувью. Он всё еще не верил, что это происходит наяву. Он думал, Инга сейчас рассмеется, скажет «ладно, обалдуй, иди мой посуду» и всё вернется на круги своя. Но Инга просто закрыла замок на два оборота.
В квартире стало непривычно тихо. Сережа сидел в своей комнате в наушниках, делая вид, что его это не касается. Инга прошла на кухню, взяла тот самый флакон духов «Нежность» и решительно вылила содержимое в унитаз. Запах стоял такой, что глаза заслезились.
— Больше никакой дешевой нежности, — прошептала она.
Она легла в кровать, вытянулась на всей площади матраса — раньше Рома всегда занимал две трети, раскидывая руки — и закрыла глаза. Она знала, что завтра будет тяжело. Будут звонки родственников, будут слезы Нины Алексеевны, будут обвинения в меркантильности.
Но она еще не знала, что Рома, оказавшись в объятиях мамы и ее нового забора, уже через три дня начнет разрабатывать «гениальный план» по возвращению домой. План, который включал в себя не только извинения, но и одну маленькую деталь, о которой он забыл упомянуть, когда отдавал миллион.
Инга заснула с улыбкой, не подозревая, что это только начало их семейного триллера, и настоящие сюрпризы от «святого семейства» еще впереди. Рома ведь не просто отдал деньги — он умудрился впутать в эту историю такое, о чем даже Инга со своей проницательностью не могла догадаться. Но муж и представить не мог, что удумала его жена.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение по ссылке: ЧАСТЬ 2 ➜