В Училище железнодорожных войск и военных сообщений (ЖДВ и ВОСО) было много мест, которые держали в тонусе, но было одно, которое формировало характер. Оно находилось на третьем факультете. Мы, курсанты, называли его просто — «Чубаровский».
Официально на картах училища числился какой-то безымянный асфальтовый пятачок между казармой и столовой, но для нас это был Чубаровский переулок. Название пришло к нам из мрачной истории Ленинграда начала века. Говорят, прообразом стал тот самый зловещий Чубаров переулок на Лиговке, где в 1926 году случилось зверское преступление, всколыхнувшее весь город. Оттуда, сквозь время, это имя перекочевало к нам, въелось в уставную жизнь, став символом суровой дисциплины третьего факультета. Это одна из версий, но она имеет право на жизнь.
В этом переулке проходила наша утренняя «проверка на прочность».
Утром, когда морозный воздух Ленинграда пробирал до костей, учебные группы строились здесь перед убытием на занятия. Строились не как попало, а с той педантичностью, которая отличала наш факультет. В 50 метрах отсюда находилась наша кафедра ВОСО — святая святых, где преподавали искусство управления военными перевозками. Но чтобы дойти до этих теплых кабинетов или, тем более, до столовой, нужно было сначала пройти Чубаровский.
Чубаровский был самым коротким путем до еды. Парадокс заключался в том, что этот короткий путь часто становился самым длинным по времени.
Зимой, когда столбик термометра в Неве опускался к отметкам, которые в других городах называют «аномальными», здесь происходило главное действо. Старшина курса выводил нас в переулок. Мы вылетали из теплого тамбура, и нас обжигало ледяным дыханием Ленинграда.
— Курс, равняйсь! Смирно! — гремела команда.
Мы стояли в одних ПШ (а то и в «парадках», если день был особым). Мороз, наверное, зашкаливал за двадцать. Он хватал за уши, за нос, пробирался под воротник, но стоять надо было смирно. Строй молчал. Слышно было только, как скрипит снег под носками сапог, когда кто-то пытался незаметно переступить с ноги на ногу, чтобы не превратиться в ледышку.
Смысл этого ритуала был не в издевательстве. Это была наука.
Мы стояли и ждали. Ждали отстающих. Кто-то замешкался в уборной, кто-то наматывал портянки дольше положенного, кто-то нарушил субординацию. Пока последний, запыхавшийся, влетающий в строй курсант не вставал на свое место, Чубаровский держал всех. Никто не двигался. Ни старшина, ни командиры учебных групп , ни замерзший строй. Холодно. Но надо.
Я запомнил это на всю жизнь. Стоишь, чувствуешь, как ветер гуляет по спине, а перед глазами — кирпичная стена кафедры ВОСО. И думаешь только об одном: «Терпи. Ты — часть строя. Если кто-то опоздал — виноваты все. Потому что мы — взвод».
Это было жестоко, но справедливо. В те минуты мы понимали, что такое войсковая товарищеская ответственность. Пока отстающий не встанет в строй, команды двигаться вперед не будет.
Когда последний занимал свое место, старшина выдерживал еще паузу — секунд десять, чтобы проверить, не дрогнул ли кто.
Шагом марш! — звучало эхом между учебными корпусами. Колонна оживала, чеканя шаг, сворачивала к столовой. Пар валил изо рта, щипало носы, но внутри разливалось тепло от осознания, что вы выдержали. Что Чубаровский сдался.
Теперь, спустя много лет, когда я вспоминаю училище, я вспоминаю не торжественные построения на плацу и не награды. Я вспоминаю этот переулок. 50 метров до кафедры, где нас учили управлять потоками, и 20 минут стояния на морозе, которые учили управлять собой.
Легенда Чубаровского переулка жила в нас. Это был не просто географический объект на карте Ленинграда. Это был символ нашего третьего факультета: умение ждать, терпеть и не бросать своих, даже когда мерзнут пальцы и хочется сорваться с места. Холодно, но надо. Всегда надо. Спросите любого восовца, знает ли он Чубаровский переулок. Если не знает, то это не восовец.
