Я сидела вчера вечером с чашкой чая и вдруг поймала себя на мысли: а ведь самые громкие поступки в жизни часто рождаются из самой обычной тоски.
Помните тот парень из бедной семьи в Уфе, который в 17 лет уехал покорять Ленинград? Рудольф Нуреев. Обычный мальчишка, мама которого выиграла билет на балет в лотерею. Один поход в театр — и всё. Мир перевернулся.
Он увидел свет, музыку, движение. И понял: вот оно, то, ради чего стоит дышать.
Отец был в ярости. «Танцы — не для мужчины! Будешь военным!» Но мама тайком водила сына к бывшей балерине Удальцовой. Та посмотрела на мальчика и сказала: «Он должен танцевать. Обязан».
И понеслось.
В 15 лет — уже в Уфимской опере. В 17 — в Вагановке. Педагоги сначала морщились: «Из тебя либо гений, либо ничего». Но через два года он уже побеждает на конкурсе в Москве. А потом — «Лауренсия» в Кировском. Зал взрывался.
Париж 1961-го стал точкой невозврата.
Гастроли Кировского театра. Париж сходит с ума от русского мальчика с татарскими корнями. Газеты печатают его фото на первых полосах. А он ночами сбегает через чёрный ход отеля. Ходит по Лувру один. Пьёт свободу глотками.
16 июня в аэропорту Ле-Бурже всё рушится.
Ему говорят: «Ты летишь не в Лондон. Ты летишь в Москву». Паника. Он бежит по полю, бьёт кулаками по стенам. Просит политического убежища.
Мир аплодирует. СССР объявляет его предателем.
А дальше — жизнь в статусе «врага народа». Родных давят. Подругу выгоняют из университета. Отца исключают из партии. Мать звонит ему раз в неделю на почтамт в Уфе — единственная ниточка.
Он рыдает по телефону: «Я никогда не увижу маму».
Но сцена не отпускает.
Через две недели после побега — уже «Спящая красавица» в Париже. Потом — приглашение от Марго Фонтейн в Ковент-Гарден.
Ей 42, ему 23. Разница? Какая разница, когда на сцене возникает химия, от которой мурашки.
Они танцуют «Жизель», «Лебединое озеро». В Вене занавес поднимают 89 раз — рекорд до сих пор не побит. Зрители целуют пол, по которому он прошёл. Авиакомпании задерживают рейсы, если он опаздывает.
Марго потом скажет: «С ним я снова почувствовала себя молодой».
А он называл её своим светом. Не любовницей в обычном смысле. Другом. Музой. Человеком, который принял его целиком — с характером, с бешенством, с гениальностью.
Он был невыносим. Мог швырнуть стакан в костюмершу. Мог дать пощёчину педагогу. Мог уйти с обеда у королевы, потому что внимание было не на нём.
Но на сцене — нежность. Оргия эмоций. Тело, которое говорит.
Он изменил балет. Раньше мужчины были красивым фоном для примадонн. Нуреев сделал мужской танец центральным. Прыжки, вращения, экспрессия — всё на пределе.
В 1983-м он возглавил Парижскую оперу. Старейший балетный театр мира. Привёз туда русскую школу: «Дон Кихот», «Баядерку», «Раймонду». Поставил больше 130 балетов. Вытащил молодых: Сильви Гиллем, Мануэль Легри.
Труппа его ненавидела и обожала одновременно. Он орал до двух ночи на распределение ролей, а в 8:30 уже ждал всех в классе. Отменял отпуска, потому что сам жил без семьи.
Но именно при нём Парижская опера вышла на новый уровень. Его редакции классики идут до сих пор.
А дома? Квартира на Вольтере, замок под Лондоном, ранчо в Вирджинии, остров в Средиземном море. И вилла на Сен-Бартелеми.
Там он купил простой деревянный дом. И назвал его по-русски — «Дача».
Не дворец. Не вилла с бассейном на всю стену. Обычный домик. Как те, что стояли в его детстве под Уфой.
Он прилетал туда, закрывал дверь — и будто возвращался домой. В Россию. В ту жизнь, которую потерял.
В 1987-м ему дали 48 часов в Уфе. Только чтобы проститься с умирающей матерью.
Город изменился. Дома детства нет. Театр закрыт. Люди смотрят чужими глазами.
Мама его не узнала. Думала — галлюцинация.
Он стоял перед ней. Молчал. А внутри всё кричало.
Потом вернулся в Париж. И снова говорил про избу в Уфе. Хотел купить. Вернуться хотя бы так — через стены, через запах дерева.
Не успел.
Он умер в 1993-м. На русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
А «Дача» на Сен-Бартелеми осталась. Маленький кусочек России в тропиках.
Знаешь, иногда думаю: что же это было — побег свободы или побег от себя?
Он получил всё. Мир у ног. Деньги. Славу. Но каждый раз, когда он закрывал глаза на той самой «Даче», он всё равно слышал уфимский ветер и мамин голос по телефону.
И, наверное, именно поэтому его танец до сих пор заставляет людей плакать.
Потому что в нём — не только техника. В нём — тоска по дому, которого больше нет.
А ты как думаешь — смог бы он быть счастливым, если бы остался?