В один обычный январский день 1964 года Ленинград праздновал двадцатилетие снятия блокады.
Люди шли с цветами, улыбались, вспоминали. А в доме номер три по Сестрорецкой улице в квартиру девять постучали.
Хозяйка Лариса Купреева, молодая домохозяйка, открыла дверь. За спиной у нее играл трехлетний сынишка.
Аркадий Нейланд, которому на следующий день должно было исполниться пятнадцать, пришел не просто так.
Он вырос в коммуналке. Мама работала санитаркой в больнице, отчим — слесарем и часто прикладывался к бутылке. После развода родителей мальчик стал нервным и замкнутым.
В двенадцать его выгнали из школы. Отправили в интернат, он сбежал в Москву, вернулся, встал на учет в детской комнате милиции.
Потом пытался работать слесарем на заводе, но прогуливал, ругался с людьми. А вот воровать получалось отлично.
Осенью шестьдесят третьего они с приятелями грабили все подряд: сумки у прохожих, парикмахерские, бани, киоски.
Милиция ловила, но отпускала — возраст. Это только раззадорило.
Парни начали ходить по квартирам под видом сбора макулатуры. Смотрели, кто живет, что ценного есть.
Лариса часто давала им газеты. У нее даже стоял цветной телевизор — настоящая роскошь по тем временам, за которую многие копили месяцами.
После того как соседей ограбили, она перестала открывать. Аркадий это запомнил.
Двадцать четвертого января его уже задерживали за очередную кражу, но он сбежал. И тогда решил: пора на большое дело.
Двадцать седьмого он взял дома топор, постучал. Не открыли.
Потом представился почтальоном.
Лариса приоткрыла дверь — и он ворвался. Включил радио на полную, чтобы заглушить все.
Женщина боролась до последнего. Защищала сына.
Но топор оказался сильнее.
Ребенок мешался под ногами. Аркадий позже на допросе сказал: без матери все равно не выжил бы.
Он не торопился.
Смыл кровь с рук.
Забрал деньги, облигации, золото, фотоаппарат.
Сфотографировал мертвую хозяйку с расстегнутой одеждой — хотел продать снимки как порнографию.
Даже перекусил из холодильника.
Спрятал топор в куче белья, открыл газ, поджег пол.
Ушел.
Пожарные приехали вовремя. Улики остались.
Сначала думали на мужа — дверь целая, вещей пропало мало.
Но потом всплыл подгоревший топор, отпечатки, признание подельника.
Аркадия объявили во всесоюзный розыск. Поймали тридцатого января в Сухуми.
Он почти сразу все рассказал. С подробностями. Словно получал удовольствие от внимания следователей.
Аркадий был уверен: новый Уголовный кодекс 1960 года защитит. Несовершеннолетним высшая мера не грозила.
Но история разлетелась по стране.
Люди выходили на митинги. Писали письма в правительство. Требовали самого строгого наказания.
И семнадцатого февраля, еще до суда, вышло постановление. Исключение для особо тяжких случаев.
Суд прошел двадцать третьего марта. Закрытый.
Приговор — высшая мера.
Аркадий не поверил. Ночью бился о решетку и кричал, что не хочет умирать.
Подал прошение о пересмотре — отказали.
Одиннадцатого августа его расстреляли.
Это был единственный такой случай в послесталинском СССР.
Некоторые юристы тогда говорили: закон нарушен, нельзя менять правила задним числом.
Зарубежные газеты писали о жестокости к детям.
Хрущев ответил коротко и жестко: меня не волнует мнение других стран, когда мой народ просит и требует возмездия.
Я когда читала эти архивы, открывшиеся в две тысячи двадцать первом, просто сидела и молчала.
С одной стороны, мальчишка четырнадцати лет. Продукт послевоенного времени, неблагополучной семьи, отсутствия нормальной поддержки.
Может, если бы раньше заметили, поговорили, отправили к нормальному специалисту, все сложилось бы иначе.
С другой — то, что он сделал, не укладывается в голове. Холодный расчет, цинизм, отсутствие раскаяния.
Сегодня мы живем в другом мире. Смертная казнь под мораторием с девяносто шестого, для несовершеннолетних ее и вовсе нет.
Психологи работают с трудными подростками, есть реабилитационные программы, социальные службы.
Но тогда общество решило по-своему. И волна подростковых преступлений после этого случая действительно пошла на спад.
Интересно, правда?
Один поступок — и целый закон подстроили.
Общественное мнение оказалось сильнее буквы.
Я иногда думаю: а если бы такое случилось сейчас, как бы мы отреагировали?
Стали бы требовать максимум или дали бы шанс на исправление?
Где проходит грань между ребенком, которому можно помочь, и тем, от кого общество должно защититься?
История Аркадия Нейланда не дает простых ответов.
Она просто остается. И заставляет думать.
А вы как считаете — правильно ли тогда поступили? Пишите в комментариях, интересно почитать разные мнения.