В 1987 году по улицам Уфы бродил угрюмый мужчина.
Он вздрагивал от каждого шороха и прятал глаза.
Его могли схватить в любой момент. Это был Рудольф Нуреев.
Половину жизни он прожил в страхе.
Спектакли срывали криками «предатель». С балконов летели осколки стекла. Перед выходом на сцену открывали пожарные краны и обливали водой.
А в родном городе всё было ещё хуже.
Родительского дома уже нет. Училище заперто. Театр на выходном. Сестры стали чужими. Племянников он увидел впервые в жизни.
Мать умирала и не узнала сына. Приняла за галлюцинацию.
И вдруг среди серых улиц — обычная деревянная изба.
Он остановился. Улыбнулся. И тихо сказал: хочу её купить.
Вернувшись в Париж, в свой роскошный салон на Набережной Вольтера, он снова и снова говорил об этой избе.
Никто не понимал. Зачем самому богатому танцовщику мира, владельцу острова в Средиземном море и замков по всей Европе, нужна деревянная развалюха в Уфе?
А ведь это был крик души.
Тот, кто понял бы порыв Нуреева, понял бы и всю скрытую трагедию его жизни.
Он всегда считал себя гением. И вёл себя так, будто для гения нет никаких правил.
Только классический танец был для него святым. Всё остальное — не важно.
16 июня 1961 года в парижском аэропорту Ле-Бурже он совершил свой главный прыжок.
Стоял последним в очереди на самолёт в Лондон.
Сопровождающий вдруг сказал: ты летишь не туда. Ты летишь в Москву.
Страх сковал всё тело. Он вырвался на лётное поле, бил кулаками по стенам.
С того дня он стал гражданином всего мира. Кроме своей родной страны.
До этого момента он был обычным мальчишкой из бедной рабочей семьи в Уфе.
Мама фасовщица на молочном заводе выиграла в лотерею билет на балет.
Мальчик пошёл с ней и влюбился навсегда. Мир вдруг оказался не только холодным и голодным. Он оказался красивым.
Соседи шептали: у Руди врожденный дар.
Отец и слышать не хотел. Единственный сын должен стать военным.
Но в 11 лет пионервожатая привела класс в Дом учёных.
Там бывшая балерина Удальцова увидела, как он танцует лезгинку. И воскликнула: этот мальчик должен учиться классике.
Всё закрутилось.
В 15 лет его взяли в кордебалет Уфимской оперы.
В 17 он уже стоял на улице Зодчего Росси в Ленинграде.
Педагог Костровицкая сказала жёстко: из вас либо блестящий танцовщик, либо полный ноль.
Он услышал только «берут».
И сразу показал характер.
Настаивал, чтобы его перевели к лучшему педагогу Александру Пушкину. Наглость? Да. Но перевели.
Он оттеснил всех и встал в центр.
Технику за два года не набрал. Директор дал ещё год.
И в мае 1958-го Нуреев уже победил на международном конкурсе в Москве.
Его звали в Большой. Он остался верен Ленинграду.
«Лауренсия» взорвала город. Такого Фрондосо сцена ещё не видела.
А потом — гастроли в Париже.
Французы с ума сошли. Газеты пестрели его фото.
Он сбегал ночами через чёрный ход отеля.
Смотрел Лувр в одиночку. Думал.
И в аэропорту решился.
После побега КГБ не простило.
Самолёт в Австралию посадили в Каире. Стюардесса спрятала его в туалете и сказала, что замок сломан.
Подругу Тамару отчислили из университета. Отца исключили из партии и публично унизили.
Суд над «врагом народа» Нуреевым прошёл 2 апреля 1962-го.
Он рыдал: я никогда не увижу мать.
И звонил домой каждую неделю. Вызывал её на центральный почтамт Уфы.
Всё равно. Из любой страны.
А сам уже танцевал.
Через две недели после побега — «Спящая красавица» в Париже.
Через три месяца Марго Фонтейн позвала в Ковент-Гарден.
Разница в 19 лет не помешала.
Они танцевали так, что в Вене занавес поднимали 89 раз. Рекорд до сих пор стоит.
Его тело говорило. Не только ноги. Всё.
Он первым вышел в облегающем трико поверх бандажа. Советская публика в шоке решила, что принц забыл штаны.
Антракт затянулся на час.
Но он настоял.
В 1983 году он возглавил Парижскую оперу.
Привёз туда весь русский репертуар: «Дон Кихот», «Баядерку», «Раймонду».
До него там шло только «Лебединое озеро».
Он поставил 130 балетов.
Характер был тяжёлый.
Запускал стаканы в костюмерш. Давал пощёчины педагогам.
Каждые три недели писал заявление об уходе.
Но труппа терпела. Потому что на сцене была магия.
А дома…
У него были замки, квартиры, ранчо, остров.
Но настоящего дома не было.
Он ждал, что за ним придут. Все годы.
В 1976-м просил президентов США и Англии помочь увидеться с матерью.
Собрали 10 тысяч подписей.
Кремль молчал.
В 1980-м выпустили сестру и племянницу. Маму — нет.
В 1987-м дали всего двое суток.
Он прилетел. Увидел мать. Она не узнала.
И всё-таки купил символ.
Не избу в Уфе.
На далёком острове Сен-Бартелеми в Карибском море он приобрёл скромный деревянный дом.
И назвал его по-русски.
«Дача».
Туда он прилетал и улетал.
И каждый раз чувствовал: вот он, дом.
В России.
Позже, уже в 1989-м, Ленинград снова увидел его на сцене Кировского.
Всего два дня. «Сильфида».
Город лихорадило.
Есть люди, которые полюбили балет именно благодаря ему.
И перестали ходить, когда его не стало.
Но его «дача» стоит.
И в ней до сих пор живёт та самая тоска по дому.
Которую не купишь.
Но можно почувствовать.
Хотя бы на миг.