— Вот это да! — Светлана Борисовна вошла в калитку и остановилась как вкопанная. — Нина, ты что здесь устроила?!
Нина Петровна не обернулась. Она стояла у грядки с укропом и методично вырывала сорняки, бросая их в старое ведро.
— Мам. — Светлана подошла ближе. — Я тебя спрашиваю!
— Слышу. — Нина Петровна выпрямилась, вытерла руки о передник. — Чай будешь?
— Какой чай?! — Светлана обвела взглядом участок. Новый забор. Скамейка у бани перекрашена. Старый топчан, на котором каждое лето спали после шашлыков, исчез. — Где топчан?
— Сожгла.
— Что?!
— На дрова. Прогнил весь.
Светлана открыла рот, закрыла. Пошла к бане, заглянула внутрь. Там было чисто. Никаких пустых бутылок по углам, никаких чьих-то кроссовок под лавкой, никакого запаха перегара, въевшегося в дерево за десять лет.
— Мама, — она вышла обратно, — а где Колины вещи? Он говорил, тут удочки были, рюкзак его...
— Всё вернула. Лично привезла ему в Тулу.
— В Тулу?! Ты ездила в Тулу?
— Ничего страшного. Три часа на автобусе.
— Мама! — Светлана всплеснула руками. — Коля два года на эту дачу ездит! Каждые выходные! Он тут рыбачит, баню топит, с друзьями...
— С какими друзьями?
Пауза.
— Ну... с Витей, с Димой этим...
— С Витей и Димой, — спокойно повторила Нина Петровна, — которые в прошлом июле едва баню не спалили? Когда я в больнице лежала?
Светлана отвела взгляд.
— Там же всё обошлось...
— Обошлось. — Нина Петровна подняла ведро с сорняками и понесла к компостной куче. — Иди чай пить. Я пирог испекла.
— Да какой пирог! — Светлана пошла следом. — Мама, Коля обидится! Ты понимаешь? Он привык...
— Пусть привыкает к другому.
— Это что значит?
Нина Петровна поставила ведро, повернулась к дочери. Посмотрела на неё долго — не зло, без упрёка, просто смотрела.
— Это значит, что ваш папа умер два года назад. И два года вы с братом не спросили у меня ни разу — хочу ли я, чтобы каждые выходные на даче гуляли чужие люди. Как при нём было, так и продолжили. Будто я тут не живу, а числюсь.
— Мы думали, тебе веселее...
— Веселее, — усмехнулась она. Тихо так. — Иди в дом. Чай стынет.
Светлана стояла у компостной кучи ещё с минуту. За забором плескалось озеро. Берег был чистый, скошенный. На мостках лежало новое полотенце — одно, аккуратно сложенное.
Одно.
Она зашла в дом.
На столе стоял пирог с яблоками. Две кружки. Ваза с ромашками — откуда только взяла. И ни одной лишней тарелки, ни одного случайного стула, придвинутого к столу в ожидании гостей.
Нина Петровна разливала чай и молчала.
Светлана взяла кружку. Сделала глоток.
— Ты давно это задумала?
— С осени.
— И молчала?
— А когда мне было говорить? В сентябре Коля сюда компанию привёз на день рождения. В октябре ты попросила пустить тут пожить Таниных детей на каникулах. В ноябре...
— Ладно, ладно. — Светлана отставила кружку. — Я поняла.
— Не думаю.
— Мама!
— Света. — Нина Петровна отрезала кусок пирога, поставила перед дочерью. — Твой папа строил эту дачу тридцать лет. Сам. Каждую доску, каждый гвоздь. Ты помнишь, как он баню клал?
— Помню.
— Два лета клал. Руки в мозолях были, спина не разгибалась. — Она чуть помолчала. — А после того как его не стало, эту баню два раза чуть не спалили. И никто не извинился. Коля сказал — случайно вышло. Ну и всё.
Светлана смотрела в стол.
— Мам, он не специально...
— Да никто не специально. Это ж не со зла. Просто не думают. — Нина Петровна взяла свою кружку. — Я тоже долго не думала. А потом подумала.
— И что теперь?
— Теперь это моя дача. — Просто сказала. Без пафоса, без злости. — Папина и моя. Я тут буду жить так, как мне нравится. Огород, баня, озеро. Тишина.
— Тишина, — повторила Светлана. — Одна, что ли?
Нина Петровна посмотрела в окно. На озеро, на мостки, на то полотенце.
— Посмотрим.
Коля приехал в субботу. Без предупреждения — просто загремела калитка, и вот он уже стоит посреди участка с рюкзаком и видом человека, которому должны.
— Мам, ну ты чего вообще? — Он огляделся. — Удочки мои где?
— Здравствуй, Коля.
— Да здравствуй, здравствуй. — Он бросил рюкзак на скамейку. — Я приехал порыбачить, баньку вечером затопить. Витя с Димой к восьми подтянутся.
Нина Петровна отложила книгу. Встала.
— Витя и Дима сюда не приедут.
— Это почему?
— Потому что я их не звала.
Коля посмотрел на мать. Потом на чистый берег. На новый замок на двери бани.
— Мам, ты серьёзно?
— Вполне.
— Они нормальные мужики! Дима вообще забор тебе помог поставить в том году!
— Помог. — Нина Петровна кивнула. — Он хороший. Только здесь не его дача.
— И не моя теперь, что ли?! — Коля повысил голос. — Папина дача!
— Папина, — согласилась она. — И моя. Он мне её завещал, если ты забыл.
— Да я не про бумаги!
— А я про бумаги и не говорю.
Коля сел на скамейку. Потёр лоб.
— Мам. Ну мы тут каждый год. Традиция уже.
— Чья традиция?
— Наша! Семейная!
Нина Петровна помолчала. Зашла в дом. Вышла с кружкой компота — поставила перед сыном, села рядом.
— Коль. Последний раз ты приехал сюда без Вити, без Димы, без спальника и без ящика пива — когда это было?
Он открыл рот.
— Не торопись, — сказала она. — Подумай.
Пауза получилась длинная.
— Ну... — Коля смотрел на кружку. — Давно.
— Лет восемь, — сказала Нина Петровна. — Ты тогда один приехал, помог папе крышу перекрыть. Три дня пробыл. Вы вечерами на мостках сидели, разговаривали. Помнишь?
Коля не ответил.
— Я до сих пор помню, что вы говорили. Папа потом рассказывал. Смеялся. — Она взяла свою кружку с подоконника. — А последние два года ты сюда с компанией ездишь. Это не плохо. Но это другое.
За забором тихо плескалась вода.
— И что теперь? — спросил Коля. Уже без прежней напористости.
— Сейчас иди к озеру. Удочки в сарае, я не выбросила. Поймаешь чего — уху сварим.
— А Витя с Димой?
— В другой раз. — Нина Петровна встала. — Здесь — в другой раз.
Уху варили молча.
Коля поймал трёх окуней и одного приличного карася. Почистил сам, не попросил мать. Она нарезала картошку, лук, бросила лавровый лист — всё как всегда, как при отце.
Сели у костра. Котелок булькал.
— Мам, — Коля смотрел в огонь, — ты на нас обиделась?
— Нет.
— Но что-то же произошло.
Нина Петровна помешала уху. Попробовала. Добавила соли.
— Произошло вот что. — Она поставила ложку на камень. — Папа умер в феврале. В марте вы со Светой приехали сюда, открыли дачу, позвали всех подряд и продолжили жить, будто ничего не изменилось. А для меня всё изменилось.
— Мы хотели, чтоб тебе не так тяжело было...
— Коля. — Она посмотрела на него. — Мне было тяжело не потому, что тихо. Мне было тяжело, потому что шумно — а его нет. Понимаешь разницу?
Он замолчал.
— Витя в бане орёт — а папиного смеха нет. Дима за столом шутит — а папа не отвечает. Все на месте, всё как всегда, только его нет. — Она взяла кружку с чаем, обхватила ладонями. — Каждые выходные я это чувствовала. И молчала.
— Надо было сказать.
— Надо было. — Нина Петровна кивнула. — Я не умею. Вы выросли, у вас своя жизнь, я не хотела грузить.
— Мам...
— Дай договорю. — Она говорила ровно, без надрыва. — Папа вот этот котелок купил в девяносто третьем году. На рынке, помнишь, у нас тогда рынок открылся? Он ещё торговался долго, смешно так. Продавец уже кричал на него, а он стоял и говорил — нет, дорого. — Она чуть улыбнулась. — Выторговал три рубля.
Коля смотрел на котелок.
— Я не знал.
— Откуда тебе знать. Ты маленький был.
Костёр потрескивал. На озере квакала лягушка — одна, настойчиво, будто кому-то доказывала что-то важное.
— Мам, — Коля поднял взгляд, — ты поэтому всё убрала? Чужие вещи, топчан?
— Топчан папа хотел выбросить ещё три года назад. Говорил — сгнил. Я не давала. — Она помолчала. — Глупо. Гнилые доски держала, а про котелок никому не рассказала.
— Расскажи.
Она посмотрела на сына.
— Что?
— Расскажи про него. Про папу. Что я не знаю.
Нина Петровна долго молчала. Потом отставила кружку. Взяла ложку, снова помешала уху — просто чтобы что-то делать руками.
— Он эту баню клал и ругался страшно. — Начала тихо. — Кирпич не тот привезли, раствор не держался. Он три раза всё переделывал. Я говорила — брось, найми кого-нибудь. А он говорит — Нин, я своим детям баню строю, как я её чужим рукам отдам. — Голос у неё чуть дрогнул — только чуть. — Своими руками, чтоб стояла.
Коля смотрел на баню. На тёмные брёвна, на трубу, на ровно уложенные камни у порога.
— Стоит, — сказал он.
— Стоит.
Они помолчали.
— Мам. Прости нас.
Она не ответила сразу. Разлила уху по мискам, подала сыну. Он взял. Пауза между ними была долгая, но не тяжёлая — как бывает между людьми, которым не нужно торопиться.
— Ты ешь давай, — сказала наконец Нина Петровна. — Остынет.
Утром Коля не уехал.
Нина Петровна вышла на крыльцо с кофе — он уже был у бани. Снял куртку, закатал рукава. Смотрел на трубу.
— Чего ты там нашёл?
— Кладка чуть разошлась сверху. — Он ткнул пальцем. — Видишь? Вот здесь. Надо раствором пройтись, пока не потекло.
— Я не замечала.
— Папа бы заметил. — Коля сказал это просто, без надрыва. — У тебя цемент есть?
— В сарае посмотри.
Он пошёл в сарай. Загремел там чем-то, поругался вполголоса на старые банки. Вышел с ведром и мастерком — нашёл.
Нина Петровна смотрела, как сын размешивает раствор. Движения неловкие, не папины — папа делал это быстро, привычно, одной рукой придерживал ведро. Коля возился долго, высунул язык от старания.
Она не сказала ничего.
Пошла на огород, стала полоть морковку. Слышала за спиной, как он работает — скрежет мастерка, сопение, снова негромкое ругательство.
Потом тишина.
— Мам.
— Что?
— Готово. — Он помолчал. — Нормально вышло?
Она подошла, посмотрела. Аккуратно. Ровно. Не папино, но добросовестно.
— Нормально, — сказала она.
Коля вытер руки о тряпку. Посмотрел на озеро.
— Я на следующей неделе приеду. Один. Если можно.
— Можно.
— И Свете скажу, чтоб тоже заехала. Без детей, без мужа. Просто так.
Нина Петровна не ответила. Повернулась, пошла обратно к грядке.
— Мам.
— Что ещё?
— Ты одна тут не скучаешь?
Она остановилась. За озером поднималось солнце, вода розовела, и мостки отбрасывали длинную тень на берег — папины мостки, которые он перестилал каждые пять лет.
— Не скучаю, — сказала Нина Петровна. — Тут всё его. Куда мне скучать.
Коля больше не спрашивал.
Он собрал инструменты, убрал ведро в сарай. Потом вышел, сел на скамейку у бани — на ту самую, перекрашенную. Просто сел. Смотрел на воду.
Нина Петровна полола морковку и слышала за спиной тишину — но теперь это была другая тишина. Не пустая.