В 1880–1910-х годах идеалом женской красоты оставалась «фарфоровая бледность». Загар был знаком крестьянки или фабричной работницы — женщины, вынужденной проводить дни под открытым небом. Аристократка и буржуазка, напротив, должна была выглядеть так, словно никогда не видела солнца. Зонтики, вуали, перчатки, плотные шляпы защищали кожу. Но главным инструментом сохранения белизны были белила — и они убивали.
Свинцовые белила (ceruse) использовались с античности. Теофраст в трактате «О камнях» описывал их приготовление: свинцовые пластины выдерживали над уксусом, полученный карбонат свинца растирали в порошок. В викторианской Англии ceruse оставалась самым популярным средством для лица, несмотря на то, что свинец накапливался в организме, вызывал анемию, параличи, бесплодие, поражение почек. Кожа под слоем белил разрушалась, появлялись язвы, выпадали волосы и зубы. Актрисы мюзик-холлов, вынужденные наносить толстый слой грима под сценой, страдали особенно — их лица покрывались рубцами, за что современники называли этот эффект «маской смерти».
Мышьяк был вторым по популярности ядом. В 1880-е годы в Лондоне продавались мышьяковые вафли (wafers) — их рекомендовали для «придания коже прозрачной белизны». Раствор Фаулера (Fowler's solution), изначально прописывавшийся против астмы и кожных заболеваний, использовался как тонизирующее средство для лица. Модель прерафаэлитов Элизабет Сиддал умерла в 1862 году от отравления мышьяком — она регулярно принимала раствор Фаулера, чтобы сохранить «благородную бледность». Мышьяк вызывал рак кожи, выкидыши, разрушал печень. Зубные пасты того же периода содержали мышьяк и ртуть — у 19 процентов женщин викторианской эпохи фиксировались язвы десен и потеря зубов.
В 1886 году на рынке появились цинковые белила — более безопасная альтернатива. Но массовое производство часто сопровождалось примесями свинца, а сами женщины не доверяли новинке: цинк давал менее плотное покрытие, не создавал той «фарфоровой» поверхности, которую обеспечивал свинец. В 1890-е годы лондонские врачи регистрировали симптомы хронического отравления свинцом у 20–30 процентов женщин среднего класса, регулярно пользовавшихся косметикой.
Белизна была не просто эстетическим предпочтением. Она маркировала класс. Солнце и ветер — удел тех, кто работает в поле, на фабрике, в порту. Бледность означала, что женщина может позволить себе не работать. Более того, она может позволить себе тратить деньги на дорогую косметику, регулярно обновлять гардероб защитных аксессуаров, вывозить детей из города в летние месяцы. В промышленных городах, где смог и копоть делали естественную бледность невозможной, искусственная белизна становилась еще более значимым маркером: она доказывала, что женщина не принадлежит к фабричным.
В 1890 году английский врач Теобальд Палм опубликовал исследование о связи недостатка солнечного света с рахитом у городских детей. Дети фабричных рабочих, проводившие дни в помещениях, страдали от деформации костей. Дети буржуазии, которых намеренно оберегали от солнца ради сохранения бледности, — тоже. Парадокс заключался в том, что стремление к «аристократической» белизне делало детей среднего класса не менее больными, чем детей пролетариата.
В 1905 году Британский медицинский журнал (BMJ) опубликовал серию статей о канцерогенности мышьяка. Врачи начали предупреждать об опасности растворов Фаулера и косметических вафель. Но мода держалась. Королева Александра, супруга Эдуарда VII, оставалась эталоном: ее фарфоровая кожа, достигавшаяся пудрой с цинком и строгим избеганием солнца, задавала тон лондонскому обществу вплоть до 1910-х годов.
Первая мировая война изменила многое. Женщины, заменившие мужчин на фабриках и в полях, естественно загорали. Промышленное производство косметики сместилось в сторону цинка и оксида титана. В 1920-е годы Коко Шанель вернулась с Ривьеры с загаром, и десятивековая традиция бледности рухнула за одно десятилетие. Загар стал символом не работы в поле, а возможности проводить время на Лазурном берегу — то есть новой формой классового маркера.
Но цена старой моды оказалась высока. Сотни тысяч женщин викторианской и эдвардианской эпох прожили годы с хроническими отравлениями. Тысячи умерли от рака кожи, вызванного мышьяком, или от почечной недостаточности, вызванной свинцом. Их жертвы были незаметны: женщины не умирали мгновенно. Они медленно разрушались изнутри, сохраняя на лице маску белизны, которая стоила им здоровья. Идеал красоты модерна оказался не менее смертоносным, чем его фабрики и колонии.