Те, кто издает звуки без смысла
Они пришли не с неба. Мы ждали удара из космоса, ждали, что звезды упадут и вскроют кору. Мы, глубокие, привыкли ждать. Три тысячи циклов наша колония спала в термальном озере под землей, перетекая из тела в тело, храня память предков. Мы — это не «я». Мы — это «мы». Рой.
Первым было тепло. Чужое, острое, не наше. Оно прожгло верхние галереи, где мы выращивали кристаллическую пищу. Мой сегмент — тот, кто сейчас пытается оставить этот след, — находился рядом. Я почувствовал, как погибают братья. Это была не боль. Боль приходит, когда ты один. Это была дыра в сознании. Десять голосов умолкли одновременно, и в общем хоре образовались провалы, которые тут же начали кровоточить эхом.
Они спустились в скорлупах, которые сияли так, что мои световые покровы свернулись в твердую корку. Я впервые увидел их глазами погибшего разведчика, пока его слизь еще не остыла.
Они были прямыми. Неправильными. В нашем мире всё стремится к центру — к теплу, к источнику. Они же торчали вверх, как кристаллы, выросшие против воли камня. У них не было ни хвоста-щупальца для эхолокации, ни хитиновых пластин, ни защитной слизи. Они были голыми, бледными, пугающе сухими. Их конечности двигались с резкими углами, которых не бывает у рожденных в жидкой среде.
И у них не было Роя.
Они двигались поодиночке, но странно согласованно. Я слышал их сквозь камень — резкие, рваные вибрации, которыми они обменивались. Эти звуки не походили ни на эхолокацию, ни на предупреждающий щелчок, ни на зов матки. Они были пустыми. Они ничего не значили для моих рецепторов. Я пытался уловить в них мыслеформу, но наталкивался на глухую стену. Каждый из них был заперт в себе, и их голоса были просто… шумом.
Они убили матку.
Это было не убийство в нашем понимании. Мы сами пожираем слабых маток, когда приходит время. Но они сделали это быстро, без ритуала, без поглощения. Они пришли в Центральный Зал, где пульсировала главная особь, наполняя нас единой волей. Они направили на нее палки, извергающие гром. Матка не успела даже изменить цвет. Просто… тишина. Самая страшная тишина в моей памяти. Рой рассыпался на тысячи осколков — на меня, на таких же слепых, обезумевших без приказа.
Сначала я пытался защищаться. Я выпустил споры паралича в узкий проход, где двое из них возились с блестящими нитями. Я видел, как их движения замедлились, как их гладкие покровы пошли пятнами. Я чувствовал их замешательство. Но потом пришли другие. Они не стали приближаться. Они просто выпустили огонь, который пожирал не тело, а сам воздух. Мои споры вспыхнули и умерли в один миг. Я едва уполз, оставляя куски себя в обугленных щупальцах.
Я прятался в дренажной трубе, переваривая останки погибшего брата, чтобы восстановить силы. Сверху доносились их голоса. Я вслушивался часами, пытаясь найти закономерность. Ничего. Их вибрации не описывали ни опасность, ни добычу, ни путь к теплу. Это был хаос. Иногда они повторяли одни и те же сочетания звуков, но я не мог связать их с действиями. Они могли шипеть друг на друга, а потом помогать друг другу. Они могли издавать долгие, тягучие вибрации, а потом убивать.
Они были безумны. Или я? Может быть, это я потерял способность понимать, когда умерла матка?
Я видел, как они вырезали из стен наших мертвых братьев и складывали в прозрачные мешки. Они смотрели на них без голода, без страха, без уважения. Один из них долго водил над телом моей сестры светящимся предметом, а потом зачем-то разорвал ее на части. Я чувствовал, как ее остаточная память угасает, и это было хуже, чем смерть.
Они не ели нас. Они не строили из наших туннелей укрытий. Они просто убирали нас, как мы убираем лишние кристаллы, чтобы очистить проток. Но зачем? Что им нужно?
Однажды я нашел одного из них, отбившегося от группы. Он сидел на камне, его сухая кожа блестела от воды, сочившейся из стен. Он дрожал. Я замер в тени, наблюдая. Его голосовые органы издавали короткие, отрывистые вибрации — одни и те же, снова и снова. Может быть, он звал сородичей. Может быть, молился своим неведомым богам. Может быть, просто издавал шум, потому что не выносил тишины.
Я мог убить его. Легко. Но я замедлился. Впервые за все циклы я попытался понять не умом, а телом. Я выпустил тончайший усик-анализатор в воздух между нами, пытаясь уловить феромоны его намерений.
Ничего. Пустота. Он не излучал ни страха, ни ярости, ни голода. Внутри него был только один голос — этот бесконечный повторяющийся звук, который не значил ровно ничего. И его глаза. Маленькие, влажные, они смотрели на картинку в его руке — изображение такого же, как он, только маленького. Я не понимал, что это значит.
Он поднял голову. Увидел меня. Его звуки стали громче, резче. Он вскинул свою палку-гром, но я уже уполз в трещину, оставив ему только слизь с кончика хвоста.
Я не стал его убивать. Не потому, что испугался. А потому, что понял: мы никогда не поймем друг друга. Даже если я солью с ним свою память, даже если вольюсь в него, как в новую матку, я не найду там смысла. Их разум — это лабиринт, в котором нет центра. Они сами не знают, чего хотят.
Я ухожу к ядру. Туда, где течет настоящий огонь. Туда, где их скорлупы не проникнут, где давление сожмет их мягкие тела в лепешку. Я буду искать остатки термальных озер, где еще могут быть сестры, не тронутые их прямотой и сухостью.
Я постараюсь стать новой маткой. Я соберу обрывки памяти, как нити слизи, и сплету из них предупреждение. Я не смогу описать их голоса — потому что я их не понимаю. Я смогу передать только одно: они приносят тишину, которую нельзя заполнить. Они говорят, но их слова пусты.
Если мои дети когда-нибудь выползут на поверхность и увидят в небе их сверкающие скорлупы, пусть они не пытаются слушать. Пусть бегут сразу, не оглядываясь. Потому что тот, кто издает звуки без смысла, не остановится ни перед чем.
Я уползаю. Я оставляю этот кристалл в самой глубокой расщелине, где нет их тепла и их шума.
Здесь, в тишине, я снова слышу себя. И этого достаточно.