— Мам, ты серьёзно?! Три тысячи рублей?! — Катя швырнула телефон на диван. — Это вот всё, что у тебя осталось до пятнадцатого?
Галина Петровна стояла у плиты и помешивала суп. Медленно. Не оборачивалась.
— Картошка ещё есть. Хлеб куплю.
— Мам! — Катя подошла вплотную. — Ты мне полгода говоришь, что всё нормально. А тут три тысячи! На две недели!
— Ну и что? Люди живут.
— Какие люди, мам?! Ты живёшь! Вот ты, конкретно ты — на три тысячи рублей до пятнадцатого?
Галина Петровна положила ложку на край кастрюли. Повернулась. У неё было такое лицо — будто она давно приготовила этот разговор, сложила его аккуратно и убрала в дальний ящик. Подальше.
— Катюш, не надо.
— Чего не надо?! Объясни мне, пожалуйста. Ты работала в бухгалтерии двадцать два года. Двадцать два! Тебя сократили в январе. Пособие по безработице — что, восемь тысяч в месяц?
— Семь шестьсот.
Катя закрыла рот. Потом открыла снова:
— Семь шестьсот. Мама. Это меньше, чем я трачу на продукты.
— Ну, у тебя семья.
— При чём тут моя семья?! — Голос у Кати стал выше. — Почему ты мне не сказала?! Сразу, в январе?!
— А что бы изменилось?
— Я бы помогала!
— Ты и так помогаешь. — Галина Петровна взяла ложку обратно. — Вот приехала, суп поешь.
— Мам!
— Катя, суп стынет.
Катя отошла к окну. За стеклом — серый двор, качели без сиденья, тополь с обломанной веткой. Она смотрела на этот двор и думала, что мама живёт в этой квартире одна уже четыре года. И всё это время Катя приезжала раз в две недели. Привозила что-нибудь. Спрашивала: как дела? Слышала в ответ: нормально.
Нормально. Семь тысяч шестьсот рублей в месяц — это теперь нормально.
— Ты хоть на секцию коммунальные платишь?
— Плачу.
— Сколько?
Молчание.
— Мам. Сколько?
— Четыре двести.
Катя повернулась.
— То есть у тебя остаётся три четыреста в месяц.
— Ну.
— На еду.
— И на всё остальное.
Катя села за стол. Прямо так, не снимая куртку.
— Ты мне всё это время врала.
— Я не врала. — Галина Петровна разлила суп по тарелкам. — Я просто не рассказывала.
— Это одно и то же!
— Нет, Катюш. Не одно и то же. — Она поставила тарелку перед дочерью. — Ты бы начала присылать деньги. Я бы чувствовала себя обузой. Это разные вещи.
— Ты не обуза!
— Я знаю. — Мама села напротив. — Поэтому и не рассказывала.
Катя смотрела на суп. Картошка, морковка, лук. Никакого мяса. Она раньше не замечала — просто думала, мама так варит. По-простому.
— Давно без мяса?
— Да курица дорогая стала. — Галина Петровна пожала плечом. — Я и без неё нормально.
— Мам, хватит говорить «нормально»!
— А как говорить?
— Правду говорить! — Катя отодвинула тарелку. — Ты работу ищешь вообще?
— Ищу.
— И?
Мама помолчала. Взяла хлеб, отломила кусок.
— Везде до пятидесяти пяти. Мне пятьдесят восемь.
Катя ничего не сказала. Просто сидела и смотрела, как мама спокойно ест суп без мяса в квартире, где зимой, наверное, включают один обогреватель из трёх.
— Подожди. — Катя достала телефон. — Я сейчас Серёже позвоню.
— Не надо.
— Мам—
— Катя. — Галина Петровна поставила ложку. Твёрдо, без стука, но так, что стало понятно: разговор закончен. — Не надо звонить Серёже. Не надо обсуждать меня с зятем. Я не хочу, чтобы он знал.
— Почему?!
— Потому что это моё дело. Моя жизнь. Мои деньги — или их отсутствие. И я сама разберусь.
— Как ты разберёшься?! На три тысячи?!
— Найду что-нибудь.
— Что — что-нибудь? Мам, тебе пятьдесят восемь, ты бухгалтер высшей категории, ты проработала на одном месте двадцать два года — и тебя выставили за дверь с выходным пособием за два месяца. Это не «найду что-нибудь». Это катастрофа.
Галина Петровна встала. Собрала тарелки, хотя Катя почти не ела. Пошла к раковине.
— Я в феврале курсы нашла. Переподготовка. Кадровое делопроизводство плюс 1С новый.
— И?
— Записалась. Платные. Восемь тысяч.
Катя медленно встала.
— Мам. У тебя было семь шестьсот в месяц. И ты отдала восемь тысяч за курсы.
— Заняла у Тамары Николаевны.
— У соседки?!
— Она нормально дала. Без процентов.
— Мама! — Катя взялась за спинку стула. — Ты у соседки занимала деньги и мне не говорила?!
Галина Петровна не обернулась. Мыла тарелки. Аккуратно, не торопясь.
— Курсы в апреле заканчиваются. Я уже на три собеседования сходила.
— И?
Пауза. Вода шумела из крана.
— Пока не берут.
Катя подошла к окну. Потом вернулась. Потом снова к окну.
— Слушай, а Людка знает? Тётя Люда?
Галина Петровна выключила воду.
— Нет.
— Мам, это же твоя сестра!
— Катя, у Люды своих проблем хватает. Зачем ей ещё мои?
— Затем, что вы сёстры! Затем, что она бы помогла!
— Она бы начала жалеть. — Галина Петровна вытерла руки полотенцем. Медленно, палец за пальцем. — А я жалости не хочу. Понимаешь? Не хочу, чтобы на меня смотрели вот так — как ты сейчас смотришь.
— Как я смотрю?
— Как на старую вещь, которая сломалась.
Катя почувствовала, как что-то сжалось внутри.
— Мам, я так не смотрю.
— Смотришь. — Галина Петровна села на табурет у стены. Не за стол, а именно у стены — будто хотела опереться. — Катюш, я не жалуюсь. Правда. Я справляюсь. Просто... по-другому, чем раньше. Мясо не каждый день. Обогреватель только в спальне. В кино не хожу — но я и раньше редко ходила. Это терпимо.
— Это не терпимо! — у Кати перехватило горло. — Мама, это ненормально! Ты всю жизнь работала! Ты нас с Димкой одна поднимала после папы! Ты не должна сидеть и считать, хватит ли на хлеб!
— Все считают.
— Не все так считают!
Молчание легло между ними тяжело, как мокрое бельё.
Галина Петровна посмотрела на дочь. Долго. Потом тихо:
— Знаешь, что самое обидное? Не деньги. Деньги — это просто цифры. Обидно, что я двадцать два года была нужна. Каждый день. Квартальные отчёты, годовые, налоговая, проверки — всё через меня. А потом пришёл новый директор, сказал: оптимизация. И всё. Как будто этих двадцати двух лет не было.
Катя не нашла слов. Просто подошла и села рядом — на второй табурет, у той же стены.
— Я на четвёртое собеседование иду в пятницу, — сказала мама. — Небольшая фирма, им нужен кадровик на полставки. Двенадцать тысяч. Негусто, но хоть что-то.
— Я поеду с тобой.
— Не надо.
— Мам.
— Катя, я сама. — Галина Петровна встала, одёрнула фартук. — Если не возьмут — скажу тебе. Честно скажу. Договорились?
Катя смотрела на маму. На прямую спину, на руки, которые столько лет считали чужие деньги и теперь считали свои — до копейки.
— Договорились. Но деньги я тебе оставлю.
— Не надо.
— Мам!
— Катя, оставь три тысячи. Не больше. Мне хватит до пятнадцатого, а там пособие придёт.
— Я оставлю пять.
— Три.
— Четыре.
Галина Петровна посмотрела на неё. Чуть дрогнул угол рта.
— Ладно. Четыре.
Катя уходила в половине седьмого. В прихожей — пока застёгивала сапоги — заметила на тумбочке блокнот. Открытый. Мамин почерк, ровный, бухгалтерский:
Коммунальные — 4200. Хлеб, крупы — 800. Лекарства — 600. Осталось — 1800.
Она не сказала ничего. Просто застегнула второй сапог.
— Мам, позвони мне после пятницы. Сразу.
— Позвоню.
— Прямо оттуда. Вышла — и позвонила.
— Хорошо, Катюш.
Катя обняла маму. Галина Петровна стояла прямо, не расслаблялась — всё та же прямая спина, всё то же терпеливое лицо. Но на секунду — одну только секунду — прижалась щекой к дочерней щеке чуть крепче, чем обычно.
— Суп возьми с собой. Я в контейнер сложила.
— Мам, мне не надо суп.
— Возьми. Там на два раза.
Катя взяла контейнер.
В лифте она достала телефон и перевела маме не четыре тысячи. Восемь. Написала одно сообщение: «Это не помощь. Это просто так. Не спорь».
Мама ответила через минуту: «Катюша, не надо было».
Потом, через паузу: «Спасибо».
Катя вышла из подъезда. Серый двор, качели без сиденья, тополь с обломанной веткой. Она постояла секунду, сжимая контейнер с супом без мяса.
В пятницу маму взяли на полставки. Двенадцать тысяч.
Она позвонила прямо из лифта бизнес-центра — ещё не успела выйти на улицу.