— Зайка, нотариус сказал технически всё возможно. Нужно только твоё согласие, — Валентина Алексеевна улыбнулась и отломила кусочек домашнего пирога с вишней.
Катя замерла с чашкой в руках. Чай был еще слишком горячим, обжигал пальцы через тонкий фарфор, но она не ставила его на стол. Смотрела, как мать стряхивает крошки со скатерти.
— Как это технически? Погоди, ты уже была у нотариуса? — Алексей, муж Кати, переглянулся с женой. Он выглядел растерянным.
— Просто проконсультировалась. Чтобы всё было по-семейному, честно. Зачем мне эта пустая двушка на окраине? Продадим, добавим, расширимся. Будем жить одним большим домом. Я и Катюше помогу, и с внуками, когда время придет, разве это плохо?
Катя наконец поставила чашку.
Всё началось три месяца назад, когда Валентина Алексеевна впервые озвучила свою мысль. Тогда они сидели в Катиной квартире, которую та купила сама, выгрызая каждый квадратный метр годами работы в архитектурном бюро, бесконечными правками чертежей и выплаченной ипотекой, закрытой еще до того, как в её жизни появился Лёша.
— Просторная она у тебя, зайка, — сказала тогда мать, обходя комнаты. — Только ремонт холодноват, я бы шторки поменяла. И вообще… зачем нам платить за две, когда можно объединить усилия?
Катя тогда ответила сразу, не задумываясь:
— Мам, нет. Мне нравится жить вдвоем с мужем.
Мать тогда не спорила, только прошептала: «Ну, я же просто мысль… о нас думаю».
Но Катя знала этот взгляд. Она видела его, когда ей было шестнадцать.
Тогда в их маленьком городке всё было решено за неё. Мать уже договорилась в местном пединституте, уже нашла знакомых на кафедре. «Зачем тебе далеко ехать, зайка? Мы всегда будем рядом, я поддержу». Катя тогда не стала спорить, просто собрала сумку, забрала документы из школы и уехала в областной центр поступать в архитектурный.
Мать не кричала и не устраивала истерик, просто замолчала на два года. Катя училась, подрабатывала курьером, ела дешевую лапшу и ждала звонка, но телефон молчал. Мать ждала, что дочь поймет и вернется. Катя не вернулась, научилась проектировать здания, рассчитывать нагрузки и понимать, что если фундамент изначально заложен криво, дом рухнет, сколько бы штор на окна ты ни вешала.
Через два года мать позвонила сама. «Я скучаю, зайка». Они помирились, но Катя навсегда запомнила: «я знаю лучше» в устах её матери — это не совет, а приговор.
— Кать, ну а что? — Алексей зашел на кухню, когда мать уехала после того первого разговора. — Мама дело говорит. Её квартира стоит прилично. Если объединиться, мы могли бы взять четырехкомнатную в центре. У каждого свой кабинет будет. Она же помочь хочет.
Катя посмотрела на мужа. Он был хорошим, добрым и иногда до боли наивным. Вырос в семье, где слова значили именно то, что они значили.
— Алёш, это моя квартира. Я её купила одна. Ты понимаешь, что такое объединиться с моей мамой? — Катя старалась говорить тихо. — Это значит, что завтра она решит, в какой цвет красить стены в нашей спальне, а послезавтра объяснит тебе, почему нам не стоит заводить собаку.
— Ты преувеличиваешь, — мягко сказал Алексей. — Она просто боится одиночества. Давай хотя бы обдумаем? Уступи ей немного, просто обсудим варианты, не надо сразу в штыки.
Катя ничего не ответила.
Через две недели ей позвонил Антон.
Старший брат Кати был человеком, который в свои восемнадцать уступил немного. Он не уехал, мать убедила его, что в их городе он нужнее. Теперь Антону было сорок два, у него были потухшие глаза, жена Наташа, которая старалась лишний раз не заходить в гости к свекрови, и работа бухгалтера в какой-то пыльной конторе.
— Кать, привет. Ты только маме не говори, что я звонил, — голос брата в трубке звучал с фоновым шумом улицы. — Наташа её вчера у нотариуса видела, в очереди, в центральном округе. Мать там с какими-то бумагами была, консультировалась. Спрашивала, как правильно оформить дарение с условием или что-то в этом роде.
Катя почувствовала, как под кожей пробежал холодок.
— Про мою квартиру спрашивала?
— Про неё, — вздохнул Антон. — Она уверена, что ты просто упрямишься. Говорит, что Алексей согласен, а Катя со временем поймет. Кать… слушай меня. Я тогда не уехал, ты помнишь? Думал ну, мать же одна, ей тяжело. Помогу пару лет, потом свою жизнь строить буду.
Он замолчал. Катя слышала его тяжелое дыхание в трубке.
— Не получилось потом, — продолжил он. — Она не плохая, просто… Ты вроде сам решение принимаешь, а на самом деле — это она так захотела три месяца назад. Не возвращайся в это, Кать. Не давай ей ключи.
— Приходи к нам в воскресенье на завтрак, Антон, — сказала Катя. — Посидим, Лёша блины обещал.
Воскресенье выдалось солнечным, но холодным.
Валентина Алексеевна пришла первой. Она принесла вишневый пирог, еще теплый, завернутый в полотенце. Она была в своем лучшем бежевом пальто, пахла дорогими духами и выглядела воплощением материнской заботы.
Когда через десять минут пришел Антон, она заметно вздрогнула.
— Антоша? А ты как здесь? — она на мгновение потеряла свою безупречную улыбку, но тут же вернула её на место. — Ну, проходи, проходи. Всем пирога хватит.
Они сидели на кухне.
Алексей суетился у плиты, разливал чай, раскладывал блины. Атмосфера была домашней, если не считать того, что Катя почти не прикасалась к еде, а Антон смотрел исключительно в свою чашку.
Именно тогда мать и произнесла эту фразу.
— Знаете, я вчера так хорошо с юристом поговорила, — она лучезарно посмотрела на Алексея. — Есть такая схема… В общем, мы можем сделать договор мены с доплатой. Мою продаем, Катюшину оцениваем, покупаем новую. И всё можно оформить так, что у каждого будет своя доля, никто не в обиде. Технически всё решаемо. Нотариус сказал нужно только твоё согласие зайка. Подпишем документы, и к Новому году уже переедем. Алексей, ты же поможешь тещи с вещами?
Муж Кати замер с чайником в руке, посмотрел на жену, потом на тещу. Он всё еще хотел быть хорошим и чтобы все были счастливы.
— Мам, — Катя медленно достала из кармана телефон. — А нотариус тебе не сказал, что он не смог даже черновик запроса в Росреестр отправить?
Валентина Алексеевна на секунду замерла. Её пальцы, поглаживавшие край скатерти, остановились.
— О чем ты, Катюша?
— О том, что три недели назад, когда ты ходила на консультацию, система должна была выдать ошибку.
Катя развернула телефон экраном к матери. На нем светилось уведомление из приложения «Госуслуги». Синяя иконка, официальный шрифт.
«Уведомление от Росреестра: Запрос на проведение предварительной проверки по объекту недвижимости... отклонен. Основание: наличие в ЕГРН записи о запрете регистрации сделок без личного участия собственника».
В кухне стало очень тихо. Было слышно, как на плите тихо шипит упавшая капля воды.
— Дата запроса — три недели назад, — Катя смотрела матери прямо в глаза. — Это значит, что ты не просто думала. Ты уже пыталась что-то оформить, без меня.
Мать медленно отодвинула тарелку с пирогом.
— Я думала сделать сюрприз. Всё подготовить, чтобы вам осталось только подписи поставить. Зачем ты так со мной? Я же мать.
— Именно поэтому я поставила этот запрет еще три месяца назад, — Катя убрала телефон. — Сразу после того, как ты первый раз пришла сюда с этой мыслью. Потому что я знаю, как ты работаешь. Ты не спрашиваешь, а создаешь условия, в которых я не могу отказаться.
— Надя, это как-то… жестко, — подал голос Алексей, но под взглядом Кати осекся.
— Жестко — это когда ты в сорок лет понимаешь, что живешь не свою жизнь, — Антон впервые поднял голову. Он посмотрел на мать. Без ненависти, скорее с глубокой усталостью. — Помнишь, мам, как ты меня убедила остаться? Я мог уехать, но ты сделала так, что я чувствовал себя предателем.
Валентина Алексеевна встала. Не стала оправдываться и плакать.
— Я поеду, — сказала она, глядя куда-то поверх их голов. — Чай остыл.
Она пошла в коридор. Катя не встала, чтобы её проводить.
Послышался шорох вешалок. Тяжелая входная дверь закрылась.
На столе осталась стоять её чашка. Кусочек вишневого пирога, который она так аккуратно отломила в начале разговора, лежал на тарелке.
— Ты знала всё это время? — Алексей посмотрел на жену. В его голосе была не обида, а скорее испуг перед силой, которую он в ней только что увидел.
Катя подошла к окну. Внизу, во дворе, маленькая фигурка в бежевом пальто медленно шла к остановке.
— Я тебя очень люблю, мам, — тихо, почти про себя произнесла Катя, глядя на пустую улицу. — Но в этом доме хозяйка я. И в гости ты сюда будешь приходить только тогда, когда я открою дверь сама. Подпишитесь на канал.