Когда Джексон произносил обвинительную речь, все в зале 600 Дворца правосудия заметили, что Герман Геринг усердно ведёт какие-то записи.
Американцы решили, что нервничает, фиксирует что-то для адвоката. Тюремный психолог Гилберт потом рассказал, что бывший рейхсмаршал скрупулёзно подсчитывал, сколько раз назвали имя каждого из подсудимых, и к своему великому удовлетворению установил, что его упомянули сорок два раза, значительно больше всех остальных.
Геринг сиял, он по-прежнему был первым. Впрочем, радоваться ему оставалось недолго.
Этот человек, которого журналисты окрестили «жабой», к началу процесса выглядел совсем иначе, чем тот обрюзгший морфинист, которого американцы взяли в плен в мае сорок пятого с двумя чемоданами паракодеина. В Нюрнбергскую тюрьму Геринг попал, сбросив двадцать семь килограммов на тюремной диете и принудительной детоксикации, избавленный от многолетней зависимости и заново обретший ясную голову, которой в последние годы Рейха ему очень не хватало.
Тюремные психологи оценивали его как самого психологически сильного из всех подсудимых, а кое-кто из американских следователей признавал, что допрашивать этого человека было непросто даже в обычной обстановке.
А вот и представьте: зал суда, толпа журналистов и кинокамеры со всех сторон. Геринг чувствовал себя на сцене, и роль свою играл с удовольствием.
На скамье подсудимых он вёл себя как хозяин положения. Запугивал тех, кто готов был давать показания против нацистской верхушки, насмехался над «мягкотелыми» и «предателями идеалов», а тем, кто послабее духом, прямо диктовал линию поведения.
Гансу Франку, бывшему губернатору оккупированной Польши, он как-то сказал (и Франк запомнил, а потом записал):
«Немецкий народ поднимется, Ганс. Пусть через пятьдесят лет, но он признает нас героями и перенесёт наши полуистлевшие кости в гробах в национальный храм».
Вот так, ни больше ни меньше. Полуистлевшие кости и национальный храм. Геринг не сомневался, что история его оправдает, и весь вопрос состоял лишь в том, чтобы продержаться на процессе достойно.
Восьмого февраля 1946 года, когда слово взял советский обвинитель Руденко, Геринг демонстративно стянул с головы наушники синхронного перевода. Рядом то же самое проделал Гесс.
Этакий молчаливый протест, мол, слушать тут нечего, и так знаем, что скажут русские. Борис Полевой, сидевший в ложе прессы, заметил, что долго эта демонстрация не продержалась. Стоило Руденко упомянуть Геринга по имени, да ещё зачитать его же слова про «грабить эффективно», как бывший рейхсмаршал сдался первым: торопливо нахлобучил наушники, схватил карандаш и принялся строчить в блокноте, словно прилежный студент на лекции, которую минуту назад объявил скучной.
Кейтель, как вспоминал Полевой, всё это время машинально оттягивал пальцем ворот кителя, будто петля уже сжималась на его шее.
А вот до Руденко американский обвинитель Джексон умудрился проиграть Герингу вчистую, и это, признаться, я считаю одним из самых поучительных моментов всего процесса.
Странно, против подсудимого собрана гора документов и свидетельств, а он, сидя на скамье, уверенно перехватывает инициативу. Геринг уходил в длинные монологи о величии Рейха, припоминал американцам, что те «проглотили Калифорнию и половину Мексики», а британцев тыкал носом в колониальную политику.
Судья Биркетт, потрясённый происходящим, записал в дневнике, что допрос Джексона стал «катастрофой для обвинения». Сам Джексон позже признавал:
«Мы все-таки загнали его в угол, но это была настоящая битва, длинная и тяжёлая».
Геринг ликовал, после допроса Джексона он вёл себя на скамье подсудимых с подчёркнутой развязностью и даже позволял себе «юмор висельника», от которого у охранников шевелились волосы на голове. Другие подсудимые смотрели на него с надеждой, мол, если «нацист номер два» способен переиграть обвинение, значит, ещё есть шанс. Геринг это чувствовал и купался в чужом восхищении, как когда-то купался в незаслуженных наградах Рейха.
Вот и подумайте, читатель, каково было Руденко выходить на допрос после такого конфуза. Но советский обвинитель действовал иначе, чем американский коллега.
Руденко начал двадцать первого марта 1946 года. Полторак потом описал эту сцену коротко: советский обвинитель доставал документ за документом, как фокусник карты из рукава, а рейхсмаршал, ещё неделю назад бивший себя в грудь словами «Я один за всё отвечаю!», стремительно менял тактику.
— Если бы мне докладывали каждый приказ и каждую директиву, - заговорил он вдруг тихо, совсем не тем голосом, каким распекал соподсудимых за «мягкотелость», - я бы потонул в бумагах... Мне докладывали только по самым важным вопросам.
Руденко оторвался от папки и посмотрел на него так, как опытный следователь смотрит на подозреваемого, который только что сам себе противоречит.
— По самым важным, значит, - повторил он. - А уничтожение городов и истребление миллионов людей, надо полагать, по «важным» не проходило? Это всё «служебные инстанции» решали без вашего ведома?
Геринг молчал. И тогда обвинитель достал козырную карту, стенограмму совещания от шестого августа 1942 года. На этом совещании перед рейхскомиссарами оккупированных территорий рейхсмаршал держал речь, которую теперь, три с половиной года спустя, ему предстояло признать собственной.
Руденко попросил подсудимого открыть стенограмму и найти нужное место, и Геринг нашёл. Обвинитель зачитал вслух то, что рейхсмаршал говорил рейхскомиссарам в августе сорок второго: про разбой, который теперь получил «гуманные формы», и про намерение грабить «именно эффективно». Спросил, верно ли передана цитата.
— Да, верно, - ответил Геринг. - Я точно так говорил, и ещё раз это подчёркиваю.
(Тут можно было бы и промолчать, но рейхсмаршал, видимо, по старой привычке не мог удержаться, чтобы не подчеркнуть.)
Руденко перелистнул страницу. Там было продолжение: рейхсмаршал требовал от подчинённых быть «как легавые собаки» и «молниеносно» извлекать из складов всё, что может понадобиться немецкому народу.
— Вы и это нашли?
— Да, - сказал Геринг. На этот раз подчёркивать ничего не стал.
Тут нужно на минуту остановиться.
Вот перед нами человек, который мечтал о национальном храме и потомках, несущих его останки с почётным караулом, а на деле он сидит в зале суда и вынужден подтверждать собственные слова о «легавых собаках» и эффективном грабеже, произнесённые перед подчинёнными, которым поручалось обдирать покорённые народы до нитки.
Никакие монологи о величии Рейха не могли покрыть звук этих слов, зачитанных вслух на весь мир.
Руденко доставал документы...Миллионы угнанных на принудительные работы? Вот приказ Заукеля, одобренный Герингом.
Грабёж оккупированных территорий? Пожалуйста, собственная стенограмма рейхсмаршала. Крыть было нечем. Полторак вспоминал, что «обанкротившийся позёр» беспомощно отбивался фразами вроде «мне не докладывали» и «это проходило по инстанциям». Английский юрист, сидевший рядом с Полтораком, повернулся и негромко сказал:
«Этот гусь спёкся».
Допрос шёл два дня, двадцать первого и двадцать второго марта, и к концу второго дня от прежнего Геринга, дерзкого, самоуверенного, того, что переигрывал Джексона, не осталось почти ничего.
Когда чуть позже Руденко допросил ещё и Риббентропа, сам Геринг (вы только вслушайтесь!) с жалостью посмотрел на бывшего министра иностранных дел и подвёл итог: «С Риббентропом покончено. Он теперь морально сломлен». С тем же основанием, замечал Полторак, эти слова можно было бы отнести и к самому рейхсмаршалу.
Десятого апреля газета Stars and Stripes, главное армейское издание США (что-то вроде нашей «Красной звезды»), выпустила заметку о том, что Руденко прямо в зале суда расправился с Герингом.
Выдумка, разумеется, чистейшей воды утка. Советская делегация была возмущена, но один американский репортёр только пожал плечами и ответил Полтораку, мол, какая разница, каким способом с Герингом покончено, если от вопросов советского обвинителя ему пришлось ничуть не легче, чем от пулемётной очереди.
Первого октября огласили приговор: высшая мера.
Геринг потребовал иного способа исполнения, подобающего рейхсмаршальскому званию (хотя, казалось бы, какие уж тут рейхсмаршальские тонкости после «легавых собак»), но Контрольная комиссия в просьбе отказала.
Через две недели комендант тюрьмы Андрус объявил, что апелляции отклонены все до единой.
А в ночь на шестнадцатое октября, когда американские солдаты уже готовили спортзал тюрьмы к исполнению приговора, охрана нашла Геринга в камере уже бездыханным: за два часа до назначенного срока он воспользовался спрятанной капсулой с ядом.
Рядом лежал конверт, в котором оказались три письма.
В записке, адресованной коменданту, Геринг объяснял, что капсулу носил при себе с самого ареста, а во время процесса прятал в голенище сапога.
«Нельзя винить тех, кто меня обыскивал», - написал он с той дерзкой вежливостью, которая не покидала его до последней минуты.
Как именно капсула оказалась у подсудимого, расследование установить не сумело. Лишь шесть десятилетий спустя бывший охранник-американец по фамилии Стиверс признался, что передал Герингу некое «лекарство» через авторучку по просьбе хорошенькой немки, которой хотел понравиться.
Останки Геринга кремировали вместе с останками остальных десяти приговорённых в мюнхенском крематории, а пепел высыпали в реку Изар.
Ни храма с почётным караулом, ни полуистлевших костей для благодарных потомков. Только серый пепел на мутной воде баварской речки, которая унесла его неизвестно куда.