Приглашение на юбилей старого друга застало меня врасплох. Зная его страсть к оккультной литературе, я отправился вглубь старых кварталов, где в подвальной лавке, пропахшей сыростью и тлением, нашел массивный фолиант конца XIX века. Кожаный переплет на ощупь напоминал сухую человеческую кожу, а страницы издавали едва уловимый сладковатый запах полыни.
Вечером, поддавшись любопытству, я развязал истлевшие тесемки. Первый же рассказ повествовал о человеке, который умел подчинять себе материю. Автор описывал это как болезненное натяжение невидимых нитей, связывающих волю и плоть вещей.
Дочитав до середины, я почувствовал странный зуд в ладонях. Глупая мысль — проверить себя — возникла мгновенно. Я положил тяжелую книгу на центр стола и вперился в нее взглядом. Я пытался вытолкнуть волю из своих зрачков. Прошло пять минут. Тишина стала густой, почти осязаемой. Книга не шелохнулась. Усмехнувшись своей наивности, я бросил это занятие и лег в постель, оставив подарок в холодном пятне лунного света.
Бессонница пришла ровно в три часа ночи. В квартире стояла такая тишина, что я слышал собственное сердцебиение. Но сквозь него пробивался другой звук: сухое, чешуйчатое шуршание. Будто кто-то невидимый медленно переворачивал страницы в пустой гостиной.
Я встал за чаем. Не включая свет, на ощупь добрался до кухни. Но в темноте коридора углы комнат казались глубже и чернее обычного. Вернувшись с дымящейся кружкой, я уже почти дошел до кресла, как вдруг пол под ногами вздыбился, словно под ним проползло что-то крупное.
Я полетел вперед. Грохот падения и звон разбитой кружки разорвали тишину. Но в ту секунду, когда я коснулся пола, я ясно почувствовал, как ледяные, сухие пальцы крепко обхватили мою щиколотку и тут же отпустили.
Трясущимися руками я щелкнул выключателем. Резкий свет полоснул по глазам. Первой мыслью был страх за испорченную книгу — темная лужа чая растекалась ровно там, где я оставил фолиант.
Однако стол был пуст. Книга лежала на самом краю, в полутора метрах от прежнего места. Она была абсолютно сухой. Подойдя ближе, я почувствовал, как волосы на затылке зашевелились. Книга была открыта на последней главе, которую я еще не успел прочесть.
Мой взгляд упал на пожелтевшую страницу. Шрифт здесь был другим — более четким, будто чернила еще не успели окончательно впитаться в бумагу. Я начал читать:
«...Мужчина в помятой домашней одежде, с лицом, бледным от ночного испуга, стоял над разлитым чаем. Он еще не понимал, что его нелепый эксперимент удался. Он смотрел на книгу, не замечая, что его собственная тень на стене больше ему не принадлежит...»
Дрожащими пальцами я перелистнул страницу. Там была иллюстрация — детальная гравюра, выполненная с пугающей точностью. На ней был изображен я. Тот же рисунок на домашней футболке, та же разбитая кружка у ног и тот же застывший ужас в глазах.
Но на гравюре за моей спиной из темноты угла тянулись тонкие, многосуставчатые пальцы, готовые сомкнуться на моей шее.
Я медленно обернулся. В комнате было пусто, но краем глаза я заметил, как на полях книги, прямо под текстом, начала проступать новая строчка:
«Он обернулся, но было уже слишком поздно».