— Убери это с моего пола, — ледяным тоном произнесла Кристина, даже не повернув головы от большого зеркала в прихожей, где она поправляла идеально уложенный локон. — Ты что, не видишь? С этой сетки сыпется земля. Прямо на светлый керамогранит. В швы забьется, потом зубочисткой выковыривать придется.
— Это еда, Кристина. Нормальная, человеческая еда, — Владислав с нарочитым грохотом опустил на пол тяжелую, пыльную сетку с картофелем, от которой тут же разлетелось облачко сухой грязи. Рядом он шлепнул увесистый пакет, в котором что-то влажно и неприятно чвакнуло. — А не тот пластиковый силос с рукколой и креветками, которым мы давимся последний год. Я купил говядину. На кости. С мозговой косточкой. И свеклу. Настоящую, с рынка, а не мытую из супермаркета, которая на вкус как бумага.
В воздухе просторной прихожей, пропитанном ароматом дорогого интерьерного диффузора с нотками сандала, моментально повис тяжелый, сырой запах погреба и свежего мяса. Этот запах был чужеродным здесь, как грязный сапог на белой простыне. Кристина поморщилась, её ноздри хищно раздулись, улавливая этот «аромат» прозаичной реальности.
— Ты сошел с ума? — она наконец соизволила посмотреть на мужа, и в её взгляде читалось такое неподдельное отвращение, словно он притащил в дом не продукты, а мешок с биологическими отходами. — Какой рынок? Какая кость? Мы собирались в «White Rabbit» через час. Я уже накрасилась.
— Мы никуда не идем, — Владислав устало стянул с себя пальто и бросил его на банкетку, игнорируя вешалку. Он выглядел как человек, у которого закончился не просто рабочий день, а терпение. — Я хочу борщ. Густой, наваристый борщ со сметаной. И я хочу его сегодня. Сейчас. Здесь лежат все ингредиенты. Лук, морковь, капуста. Всё свежее.
Кристина перевела взгляд с лица мужа на грязную кучу у своих ног. Из полиэтиленового пакета с мясом начала медленно вытекать сукровица, образуя на идеальной плитке маленькую, но заметную розоватую лужицу. Рядом валялся лук в шелухе, с длинными, засохшими корнями, торчащими во все стороны. Это было настолько гротескно в их стерильно-бежевом интерьере, что она на секунду потеряла дар речи.
— Ты предлагаешь мне... — она медленно подняла руки, демонстрируя длинные, безупречно отполированные ногти с сложным дизайном, который мастер выводил три часа. — Ты предлагаешь мне вот этими руками чистить твою грязную картошку? Скрести ножом морковь? Ты хоть представляешь, во что превратятся мои пальцы через десять минут?
— Представляю. Они станут руками жены, которая заботится о муже, а не экспонатом музея современного искусства, — огрызнулся Владислав, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Ему было душно. Душно от этой квартиры, от запаха духов, от вечного глянца. — Кристина, я пашу как проклятый. Я оплачиваю счета, твои салоны, этот чертов ремонт, где нельзя лишний раз вздохнуть. Неужели я не заслужил горячего ужина, приготовленного дома? Не из картонной коробки, которую привез потный курьер, а из кастрюли?
Он носком ботинка поддел сетку с картошкой, пододвигая её ближе к Кристине. Земля снова посыпалась на пол, с неприятным шуршанием царапая поверхность.
— Бери нож. Чисти. Я хочу есть.
Кристина посмотрела на него как на умалишенного. Её лицо, обычно спокойное и слегка надменное, сейчас исказила гримаса брезгливости и ярости. Она сделала шаг назад, чтобы не испачкать подол своего домашнего шелкового костюма о грязную сетку.
— Ты совсем берега потерял, Влад? — её голос стал ниже, в нем прорезались металлические нотки. — Я тебе кто? Посудомойка? Или баба Дуся из столовой? Я три часа сидела на маникюре. Три часа! Это покрытие стоит больше, чем вся эта твоя говядина вместе с рынком! И ты хочешь, чтобы я сейчас все содрала об терку?
— Я хочу, чтобы ты перестала быть мебелью и начала быть хозяйкой! — рявкнул он, и эхо его голоса отразилось от пустых стен коридора. — Меня тошнит от ресторанов. Тошнит от того, что в холодильнике только патчи для глаз и минералка. Я принес продукты. Твоя задача — превратить их в еду. Это нормальное разделение обязанностей. Я зарабатываю — ты обеспечиваешь уют.
— Уют?! — взвизгнула Кристина, и её самообладание начало давать трещину. — Уют — это вонь жареного лука, которая въестся в мои волосы? Уют — это жирные пятна на кухне, которую клининг вылизывал вчера полдня? Ты хочешь превратить нашу квартиру в хлев!
Она с ненавистью пнула сетку с овощами. Картофелины глухо стукнулись друг о друга, но сетка была тяжелой и лишь слегка сдвинулась, оставив грязный след.
— Ты притащил мешок грязной картошки и требуешь, чтобы я испортила свой новый маникюр чисткой?! Домашней еды тебе захотелось?! Я не нанималась к тебе кухаркой! Жри свои пельмени из пачки, а я заказываю доставку из ресторана! — кричала жена, брезгливо отряхивая ногу, словно коснулась чего-то заразного.
Владислав смотрел на неё тяжелым, немигающим взглядом. Он видел, как дрожат её ноздри, как она инстинктивно прячет руки за спину, защищая свой драгоценный маникюр. В этот момент он понял, что никакого борща не будет. Но отступать он не собирался. Это была уже не просьба о еде, это была битва за доминирование на собственной территории.
— Значит, пельмени? — тихо, с угрожающим спокойствием переспросил он. — Хорошо. Пусть будут пельмени. Но учти, Кристина, я принципиально не дам тебе ни копейки на твои рестораны сегодня. Хочешь жрать — или готовь то, что я принес, или голодай. Карточки у меня.
Он демонстративно похлопал себя по карману брюк, где лежал бумажник, и, перешагнув через растекающуюся лужу сукровицы, направился вглубь квартиры, оставляя грязные следы обуви на полу.
— Ты не посмеешь! — крикнула она ему в спину, задыхаясь от возмущения. — Это мои деньги тоже! Я жена, а не содержанка!
— Пока я не вижу борща, я вижу только содержанку, которая слишком дорого обходится, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Мясо, кстати, положи в холодильник. Если протухнет — будешь нюхать сама.
Кристина осталась стоять в прихожей одна. Запах сырого мяса становился все гуще, смешиваясь с её парфюмом в тошнотворный коктейль. Она посмотрела на грязную картошку, на кровавое пятно на полу, и её руки сжались в кулаки так сильно, что острые ногти впились в ладони. Ярость накатила горячей волной. Он думает, что может командовать? Думает, что может заставить её стоять у плиты, как какую-то деревенщину, шантажируя деньгами?
Она резко развернулась и пошла в гостиную, доставая на ходу телефон. Её пальцы яростно застучали по экрану, открывая приложение доставки премиум-класса.
— Ну, погоди, урод, — прошептала она, выбирая ресторан с самым высоким средним чеком в городе. — Ты хотел поесть? Мы поедим. Так поедим, что ты этим борщом до конца жизни давиться будешь.
Владислав рухнул на кожаный диван в гостиной, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. Он специально не закрыл дверь в коридор, ожидая услышать звуки капитуляции: звон ножа, шум воды, шорох пакетов. Он был уверен, что жесткость сработала. Кристина, при всей своей стервозности, любила комфорт, а комфорт обеспечивал он. Ей придется переступить через свою гордость, надеть фартук и заняться делом.
Но вместо звуков готовки он услышал лишь цокот её домашних тапочек с пушком, которые стоили как половина его зарплаты менеджера среднего звена пять лет назад. Кристина вошла в гостиную не как побитая собака, а как королева, ступающая на эшафот, чтобы помиловать палача. Она демонстративно держала в руках смартфон последней модели, и её лицо выражало абсолютную, ледяную решимость.
— Ты не поняла? — Владислав даже не повернул головы, глядя в выключенный плазменный экран, в котором отражалась его собственная уставшая фигура. — Я сказал: кухня там. Картошка в коридоре. Нож в ящике.
— Я всё прекрасно поняла, дорогой, — пропела Кристина, усаживаясь в кресло напротив. Она закинула ногу на ногу, и шелк халата скользнул, обнажив безупречное колено. — Ты хочешь ужин. Ты устал. Ты добытчик. Я тебя услышала.
Она разблокировала экран, и её длинный ноготь с сухим, раздражающим стуком ударил по стеклу. Владислав напрягся. Это был не звук набора сообщения подруге. Это был ритмичный, деловитый стук выбора.
— Что ты делаешь? — он наконец повернулся к ней, чувствуя неладное.
— Выполняю твоё требование. Организовываю нам ужин, — она не подняла глаз, продолжая скроллить меню. — Раз уж мой муж решил поиграть в домострой и лишил меня доступа к картам, я вынуждена импровизировать. Ты ведь сказал, что хочешь поесть дома? Пожалуйста. Я исполняю.
— Я сказал сварить борщ из того, что я купил! — рявкнул Влад, привставая. — А не заказывать пиццу!
— О, какая пицца, милый, — Кристина скривила губы в усмешке. — Пицца — это для студентов. А у нас тут, судя по твоим запросам, дом высокой культуры быта. Ты же у нас гурман. Тебе свеклу с рынка подавай. Значит, вкус у тебя тонкий.
Она нажала на кнопку громкой связи, но не звонка, а голосового подтверждения заказа в элитном приложении, чтобы он слышал каждое слово.
— Так... Ресторан «La Maree». Начнем с закусок, — она говорила громко, четко, смакуя каждый слог. — Карпаччо из осьминога. Две порции. Салат с камчатским крабом и авокадо. Обязательно соус отдельно.
Владислав почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он знал цены в этом месте. Один только салат стоил как три килограмма той самой говядины, что сейчас истекала кровью в прихожей.
— Ты не посмеешь, — прошипел он. — Я не оплачу это.
— Да неужели? — Кристина вскинула бровь, не отрываясь от экрана. — А мы сейчас посмотрим. Горячее... Ты же хотел мясо? Вот, стейк «Рибай» прайм, прожарка медиум рэйр. И, пожалуй, черная треска в мисо-соусе для меня. Я же не буду давиться твоими пельменями, пока ты наслаждаешься «домашним уютом».
— Кристина, остановись! — Влад вскочил с дивана. — Ты что, издеваешься? Там в коридоре еды на неделю! Я просто хочу нормальный суп!
— А я не хочу вонять луком! — она вдруг перестала улыбаться и посмотрела на него с такой ненавистью, что он отшатнулся. — Я не для того трачу полжизни на уход за собой, чтобы превращаться в кухарку по первому твоему щелчку! Ты хотел, чтобы я решила вопрос с едой? Я решаю. И раз ты не нанял повара, значит, ты достаточно богат, чтобы оплачивать ресторан.
Она снова уткнулась в телефон, её пальцы летали с невероятной скоростью.
— И десерт... Нет, сначала вино. «Brunello di Montalcino», 2015 год. Отлично. И сет из устриц. «Белый жемчуг», дюжина. Пусть будет праздничный ужин в честь твоего кулинарного бунта.
— Я не дам денег, — Влад сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Курьер приедет, поцелует дверь и уедет. А ты останешься голодной. Принципиально.
— О нет, Владик, — её голос стал вкрадчивым, тихим и оттого еще более страшным. — Курьер приедет, я открою дверь и скажу, что мой муж, уважаемый человек, Владислав Сергеевич, сейчас расплатится. А если ты откажешься... что ж, пусть весь подъезд знает, что ты жмот. Пусть курьер вызывает полицию, пусть устраивает скандал. Я буду стоять рядом и смотреть, как ты краснеешь за тридцать тысяч рублей.
— Тридцать тысяч? — Влад поперхнулся воздухом. — Ты заказала ужин на тридцать тысяч?!
— Уже на сорок, — невозмутимо поправила она, добавляя в корзину еще что-то невероятно дорогое. — И это без чаевых. Ты же у нас щедрый, правда? Ты же требуешь «настоящего»? Вот тебе настоящее качество. Плати, раз не можешь обеспечить жене повара.
В квартире повисла тяжелая, наэлектризованная тишина. Из прихожей действительно начал доноситься слабый, но отчетливый запах сырой земли и начавшего нагреваться мяса. Этот запах смешивался с ароматом её духов, создавая сюрреалистичную атмосферу абсурда.
Владислав смотрел на жену и не узнавал её. Это была не просто капризная женщина. Это был враг, который знал его болевые точки лучше, чем он сам. Она била по самому больному — по его кошельку и по его страху публичного позора. Она знала, что он не сможет выгнать курьера. Знала, что он слишком зависит от мнения окружающих, чтобы устроить сцену с неоплатой заказа на пороге элитного ЖК.
— Ты... ты просто паразитка, — выдохнул он, чувствуя, как бессильная ярость сжимает горло.
— Я твое зеркало, милый, — Кристина нажала кнопку «Оформить заказ». На экране высветилось подтверждение: «Курьер будет у вас через 45 минут». — Ты хотел патриархата? Получай. В патриархате муж платит за всё. Молча.
Она отложила телефон на журнальный столик, словно пистолет, из которого только что выстрелила, и с вызовом посмотрела ему в глаза.
— А теперь можешь идти охранять свою картошку. Вдруг она убежит, пока мы ждем лобстеров.
Владислав стоял посреди комнаты, оглушенный её наглостью. Он понимал, что ловушка захлопнулась. Картошка в коридоре теперь казалась не символом его власти, а грязной, нелепой кучей, над которой смеется весь его «успешный» быт. Он проиграл этот раунд, даже не начав готовить. Но сдаваться окончательно он не собирался. Внутри него закипала холодная, черная злость, которая требовала выхода.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Жди своего курьера.
Он развернулся и вышел из гостиной, но не на кухню. Он пошел в кабинет, громко хлопнув дверью, чтобы не видеть ни её торжествующего лица, ни этой проклятой картошки, которая начала эту войну.
Звонок в дверь разрезал густую, отравленную злобой тишину квартиры, как скальпель нарывающий гнойник. Владислав вздрогнул в своем кабинете. Сорок минут он сидел в темноте, глядя на погасший экран монитора, и слушал, как кровь шумит в ушах. Он надеялся, что это блеф. Что она отменит заказ. Что у неё, в конце концов, есть своя заначка, и она просто хочет его позлить. Но звонок прозвучал снова — настойчиво, требовательно. Это был звук неизбежности.
Он не двинулся с места, вцепившись пальцами в подлокотники кожаного кресла. Пусть сама разбирается. Пусть объясняет курьеру, почему дверь никто не открывает. Пусть ей будет стыдно.
Но Кристина не собиралась играть по правилам, где есть место стыду. Послышался цокот каблуков — она переобулась? Нет, звук был слишком звонким для тапочек. Она надела туфли. В собственной квартире, чтобы встретить курьера.
Щелкнул замок. Владислав напряг слух, ожидая услышать шепот извинений и звук закрывающейся двери. Вместо этого раздался её голос — громкий, нарочито радостный, такой, каким встречают долгожданных гостей на званом ужине.
— Добрый вечер! Проходите, проходите прямо сюда, не стесняйтесь! У нас тут небольшой ремонтный хаос, муж решил поиграть в фермера, не обращайте внимания на грязь.
Владислав похолодел. Она пригласила курьера внутрь. В квартиру. В их крепость, где сейчас воняло сырым луком и ненавистью.
— Владислав! — её голос пролетел через весь коридор и ударил в дверь кабинета. — Милый, иди встречай, ужин приехал! Оплата при получении, ты же помнишь?
У него не осталось выбора. Сидеть за закрытой дверью, пока посторонний человек топчется в прихожей, было бы трусостью. И Кристина это знала. Она вытащила его, как кролика из норы, используя курьера как живой щит и инструмент давления одновременно.
Влад резко встал, одернул мятую рубашку и вышел в коридор.
Картина, открывшаяся ему, была сюрреалистичной. Посреди их дизайнерской прихожей, прямо рядом с той самой злополучной сеткой картошки, из которой на пол натекла грязная лужица, стоял парень в ярко-желтой униформе. Он выглядел растерянным и испуганным. Огромные термосумки занимали половину прохода. А рядом, сияя торжеством, стояла Кристина в шелковом халате и на шпильках, указывая наманикюренной рукой на мужа.
— Вот, это хозяин дома, — проворковала она, глядя на Владислава с ледяной улыбкой. — Он сейчас всё оплатит. Сумма там приличная, терминал же у вас работает?
Курьер переминался с ноги на ногу, стараясь не наступать на рассыпанную землю. Запах в прихожей стоял невыносимый: смесь дорогого парфюма Кристины, аромата горячей еды из термосумок и затхлого, тяжелого духа подгнивающего лука из пакета Влада.
— Э-э... да, конечно, — пробормотал парень, косясь на грязную картошку, а потом на мрачное лицо хозяина квартиры. — Сумма заказа сорок две тысячи триста рублей. Оплата картой или наличными?
Владислав остановился в метре от них. Он смотрел на жену, и в его глазах плескалось бешенство.
— Кристина, — тихо, с угрозой произнес он. — У тебя есть свои деньги. Оплачивай свои капризы сама.
Кристина картинно всплеснула руками, повернувшись к курьеру так, словно приглашала его в свидетели семейной драмы.
— Ох, простите, молодой человек. Мой муж сегодня не в духе. Представляете, он считает, что если он принес в дом мешок гнилых овощей, — она брезгливо пнула сетку носком туфли, — то жена должна прыгать от счастья. А кормить семью нормальной едой он отказывается.
Курьер покраснел до корней волос. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Он держал терминал как щит, переводя взгляд с одного супруга на другого.
— Влад, не позорься, — её голос стал жестким, без тени игры. — Человек ждет. Ты хочешь, чтобы он сейчас позвонил в ресторан и сказал, что в элитном жилом комплексе живут нищеброды, которые заказывают лобстеров, а потом не могут за них заплатить? Ты хочешь, чтобы нас внесли в черный список? Плати. Сейчас же.
Это был мат. Шах и мат в три хода. Владислав видел, как курьер смотрит на него — не с осуждением, а с жалостью. Как на деспота, который жалеет деньги на еду для красавицы-жены, заставляя её жить среди грязи. Влад понимал, что если он сейчас начнет орать или выгонит парня, он окончательно потеряет лицо. Кристина выставила всё так, что любой его отказ будет выглядеть как мелочное скотство.
Он молча достал бумажник. Пальцы дрожали, и он с трудом вытащил карту.
— Прикладывайте, — глухо бросил он курьеру, не глядя на жену.
— Конечно, секунду... — парень суетливо нажал кнопки на терминале.
Пик. Звук прохождения оплаты прозвучал как выстрел. Сорок две тысячи. За один ужин. В то время как его «человеческая еда» гнила у ног курьера.
— Оплата прошла, — с облегчением выдохнул курьер. Он начал поспешно выгружать красивые крафтовые пакеты и коробки прямо на банкетку, стараясь делать это как можно быстрее, чтобы сбежать из этого дурдома.
Кристина стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за процессом с видом победительницы, принимающей дань. Она даже не шелохнулась, чтобы помочь.
— Спасибо, молодой человек, — бросила она, когда гора коробок выросла до опасной высоты. — Чаевые я бы оставила, но, как видите, муж держит меня в черном теле. Всего доброго.
— До свидания... — промямлил парень, подхватил пустые сумки и практически выбежал за дверь, едва не споткнувшись о порог.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка отрезал их от внешнего мира, оставив наедине с горой деликатесов и мешком картошки.
Владислав медленно убрал карту обратно в бумажник. Он чувствовал себя выпотрошенным. Это было не просто потраченные деньги. Это было публичное унижение, купленное за его же счет. Кристина не просто заказала еду — она купила себе право унизить его перед посторонним, показав, кто на самом деле контролирует ситуацию в этом доме.
— Довольна? — спросил он, глядя на глянцевые пакеты с логотипами ресторана.
Кристина подошла к банкетке, взяла пакет с вином и коробку с устрицами. Она перешагнула через лужу от мяса, даже не посмотрев вниз.
— Более чем, — ответила она равнодушно, направляясь в сторону кухни. — Можешь присоединиться, если гордость позволит. Хотя... у тебя же есть пельмени. Приятного аппетита, любимый.
Она скрылась в проеме кухонной двери. Владислав остался стоять в прихожей. Запах сырого мяса теперь казался невыносимым, до тошноты резким. Он посмотрел на сетку картошки. Она лежала серым, грязным комом, ненужная, забытая, побежденная. Рядом с ней, в луже сукровицы, отражался свет дорогой люстры.
Его трясло. Не от холода, а от осознания того, что только что произошло нечто непоправимое. Это был не скандал. Это была демонстрация силы, в которой его смешали с грязью, которую он сам же и принес. Он подошел к двери, закрыл её на засов и прислонился лбом к холодному металлу. Внутри него что-то сломалось, звонко и окончательно, как хребет той самой рыбы, которую сейчас будет есть его жена.
— Ну, за твою принципиальность, — Кристина подняла бокал с темно-рубиновым «Брунелло», глядя на мужа сквозь стекло на свет. Вино отбрасывало на скатерть кровавые блики, рифмуясь с тем пятном, что расплывалось сейчас в прихожей. — И за твою щедрость, разумеется. Без неё этот вечер был бы томным.
Владислав молча прошел мимо неё к плите. Он чувствовал себя призраком в собственном доме. Звук открываемой пачки пельменей — дешевый треск полиэтилена — прозвучал в тишине кухни как выстрел из детского пистолета на фоне артиллерийской канонады. Кристина уже сервировала стол. Она не просто ела из коробок, нет. Она достала лучший фарфор, разложила приборы для рыбы, поставила ведерко со льдом. Она превращала поедание его денег в ритуал, в котором ему отводилась роль зрителя из галерки.
Вода в кастрюле закипала мучительно долго. Влад стоял спиной к столу, глядя на голубые язычки пламени газовой горелки, и слушал. Слушал, как с влажным, чавкающим звуком вскрываются раковины устриц. Как звякает серебряная вилка о край тарелки. Как Кристина с тихим стоном удовольствия втягивает в себя моллюска, запивая его вином за тридцать тысяч.
— Ты даже не предложишь мне? — глухо спросил он, бросая в кипяток слипшиеся комки теста с мясом категории «Б».
— А зачем? — удивилась Кристина, отправляя в рот кусочек карпаччо. — У тебя же есть твоя «мужская еда». Ты так бился за право есть дома, так отстаивал свои пельмени. Наслаждайся. Я не хочу оскорблять твой выбор своим буржуазным сибасом.
Она говорила с полным ртом, намеренно нарушая этикет, словно подчеркивая: я делаю что хочу, и ты мне не указ. В воздухе кухни смешались ароматы: тонкий, дразнящий запах трюфельного масла, морской бриз от устриц и тяжелый, мучной дух вареного теста. Этот контраст бил по рецепторам не хуже пощечины.
Влад выключил газ. Он вывалил пельмени в глубокую тарелку, даже не слив воду до конца. Бульон был мутным, с плавающими жирными пятнами. Он сел за стол напротив жены. Между ними стояла ваза с фруктами и незримая стена из ледяного презрения.
— Ты понимаешь, что это конец? — спросил он, глядя, как она ловко орудует щипцами, разламывая фалангу краба. Хруст хитина был сухим и резким.
— Конец чего? — Кристина макнула белоснежное мясо в соус и посмотрела на него с насмешкой. — Нашего брака? Ой, не смеши. Ты никуда не денешься. Ты слишком любишь этот комфорт, эту картинку успешной жизни. Ты любишь, когда я рядом, такая красивая и ухоженная. А за обслуживание премиум-класса нужно платить. Сегодня тариф немного повысился, вот и всё.
— Я не банкомат, Кристина. Я живой человек.
— Ты — функция, Влад, — она отложила щипцы и вытерла уголки губ салфеткой. — Как и я для тебя. Я — твоя витрина. Ты — мой спонсор. Мы заключили этот договор пять лет назад, когда ты впервые повел меня в ресторан, а не в парк на лавочку. Не надо теперь, спустя столько времени, пытаться переписать условия и заставлять витрину мыть полы. Это нарушение контракта.
Владислав подцепил вилкой скользкий пельмень. Аппетита не было. Было только чувство тошноты, подступающее к горлу. Он смотрел на женщину, которую когда-то считал своей половинкой, и видел перед собой абсолютно чужого, холодного монстра, жующего краба. В её глазах не было ни капли сожаления, ни тени сочувствия. Только сытое, животное удовлетворение от победы.
— Жри, — тихо сказал он, отправляя пельмень в рот. Он даже не почувствовал вкуса. — Жри. Надеюсь, ты не подавишься.
— Не надейся, — она подмигнула ему и налила себе еще вина. — У меня отличное пищеварение. В отличие от тебя, я умею переваривать реальность.
Ужин проходил в жуткой атмосфере. Звуки жевания, глотания и звон приборов заполняли пространство, вытесняя всё человеческое. Кристина ела с вызовом, демонстративно смакуя каждый кусок, в то время как Влад механически закидывал в себя дешевое тесто, просто чтобы заполнить пустоту в желудке. Он чувствовал, как с каждой минутой, с каждым глотком вина, которое делает жена, между ними разверзается пропасть, которую уже ничем не засыпать — ни деньгами, ни извинениями.
Когда тарелка опустела, Влад встал. Он не стал убирать за собой. Грязная тарелка с остатками мутной воды так и осталась стоять на полированной столешнице, как памятник его поражению.
— Спасибо за компанию, — бросила ему в спину Кристина. — И за ужин. Он был великолепен. Кстати, десерт я съем в спальне. Не беспокой меня.
Влад не ответил. Он вышел из кухни, чувствуя, как ноги наливаются свинцовой тяжестью. Он прошел по коридору, стараясь не смотреть в сторону прихожей, но взгляд сам предательски скользнул в угол.
Там, на дорогом керамограните, всё так же лежала сетка с картошкой. Лужа сукровицы подтекла под плинтус, начав засыхать бурой коркой по краям. Запах стал гуще, плотнее. К аромату сырой земли и мяса примешивался сладковатый душок начинающегося гниения. Лук в пакете запотел и обмяк.
Влад остановился. Ему захотелось пнуть эту кучу, раскидать её по всему коридору, выплеснуть ярость. Но сил не было. Он понял, что эта картошка так и останется здесь лежать. Кристина к ней не прикоснется из принципа. Он — из гордости.
Он перешагнул через грязное пятно и пошел в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гудением холодильника и далеким звуком телевизора из спальни, где его жена наслаждалась десертом.
В прихожей, в полумраке, мешок картошки лежал как забытый труп их отношений. Сквозь сетку проглядывал подгнивший бок одной из картофелин, и маленькая мошка уже начала кружить над ним, предвкушая пир. Гниль начала свой медленный, необратимый захват территории, и никто в этом доме не собирался её останавливать…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ