В деревне это дело обычное: мужик то пьет, то не пьет. Про деда Степана соседи говорили, что он тихий, даже когда пьяный. Выйдет на завалинку, сидит, в одну точку смотрит. А хозяйство держал крепкое: пять свиней, лохматых, с жесткой черной щетиной, похожих на больших кабанов. Он их с поросячьего возраста вырастил, каждого по имени знал. Борька, Васька, Машка, две мелкие, подсвинки. Кормил всегда в одно и то же время, они уже за полчаса начинали орать так, что по всей округе слышно было.
А тут как грянул запой. В магазин ходить перестал, калитку на замок закрыл и не появлялся. Соседка тетя Зина через забор заглядывала, звала. Нет, молчит дед. Ну, мало ли, может, спит мертвецки. Свиньи первые пару дней орали, а потом затихли. Зина тогда подумала: «Ну всё, видно, кормить перестал, скотина к тишине привыкает, сил нет голос подавать». И забыла. Своих дел полно, огород, внуки.
День шел за днем. Стоял август, тяжелый, предзакатный. Воздух уже не парил, а стелился низко, густой, с запахом полыни и прелой травы. И тишина стояла над деревней особенная, звенящая.
Когда дед Степан очухался, солнце уже клонилось к лесу. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне. Он сел на кровати, прислушался. Тишина. Только муха бьется о стекло. И тут его как током ударило. Свиньи! Он же их не кормил… сколько? Он сбился со счета. Дня три? Четыре? Мысль эта была страшнее любого похмелья. Вскочил, натянул кирзачи на босу ногу, трясущимися руками наскреб в ведро картошки, смешал с комбикормом и, спотыкаясь, потащился через двор к загону.
Первое, что он почувствовал, был запах. Не обычный навозный дух, а какой то сладковатый, тяжелый, металлический привкус на языке. И тишина. Свиньи не бросились к нему, как раньше, с визгом и хрюканьем. Они стояли в дальнем углу, сгрудившись в кучу, и смотрели. Пять пар маленьких, блестящих, немигающих глаз. В сумерках они казались черными провалами.
«Борька... Васька...», позвал он сипло, шагнув вперед и поднимая ведро. Земля под ногами была странной, не твердой, а какой то рыхлой, пружинящей. Дед сделал шаг и поскользнулся. Он упал на бок, тяжело, и ведро с грохотом покатилось в сторону. Упал и замер от боли, выдохнув воздух.
А потом он услышал это. Тяжелый, чавкающий топот копыт по жидкой грязи. Степан попытался подняться, оперся на локоть, повернул голову. Борька, вожак, огромный боров, кинулся прямо на него. И в его маленьких глазках не было ни злобы, ни узнавания. Там был только голод. Дед Степан закричал, но крик получился негромкий, сиплый. И в следующую секунду все потонуло в тяжелом, влажном, хрустящем, страшном шуме.
Тетя Зина нашла его только через три дня. Заглянула в свинарник и сразу осела на землю, зажимая рот руками. Она потом рассказывала участковому, который приехал из района, шепотом, крестясь:
«Одни сапоги и остались. Кирзачи. Стоят рядышком, чистые, будто их только что надевали. И ведро рядом валяется пустое, вылизанное до блеска. А они, свиньи то, сытые, довольные, лежат в углу, животы как барабаны, и даже не хрюкают. Спят».
Участковый долго смотрел на сапоги, на землю вокруг, которая была вся истоптана, перемешана, утрамбована так, будто там стадо прошло. Потом спросил, что делать со свиньями. Тетя Зина сказала: «Резать надо. И мясо... мясо это закопать подальше. Нельзя такое есть, нельзя, мужики. Грех». Свиней забили, мясо увезли в чистое поле и зарыли, а по деревне еще долго ходил слух, что на погосте, где яму копали, земля потом три ночи подряд шевелилась.
Вот так, казалось бы, простой житейский случай, деревенский запой. А выливается в настоящую трагедию, от которой кровь в жилах стынет. Обычная бытовая история, каких тысячи, оборачивается такой стороной, что начинаешь по другому смотреть на мир, на тех, кто рядом. Это вам не страшные байки, это тот самый случай, когда алкоголизм отбирает жизнь. И доктор уже ничем помочь не сможет. Околомедицинские истории бывают трагичными.