Тихий, нежный, до слез щемящий весенний вечер опускался на хутор. Над селом Малютинцы, что на Полтавщине, небо нахмурилось, налилось свинцом. Вот-вот должен был пойти первый теплый дождь. Люди, упревшие за долгий рабочий день, попрятались по хатам. Лишь где-то вдалеке, за пересыхающей речушкой Гнилая Оржица, слышались разудалые песнопения — видно, кто-то справлял день рождения.
В семье Прокла Бондаренко в этот вечер тоже ждали праздника. Но праздник был тихий, семейный.
— Ну, Прокл, гляди, какая краля у тебя уродилась! — бабка-повитуха протянула отцу крохотный сверток. — Будет счастливой. Нарекли Надеждой — и правильно. Без надежды нам теперь никак.
Шел 1928 год, 15 марта.
Село жило своей жизнью. Слева — Смотрики, справа — Архемовка, а через речку — Тепловка. Места тихие, степные, с ручьями да запрудами. Здесь и предстояло расти маленькой Наде.
I. Сиротская доля
Надюша росла тихой и смышленой. Любила возиться с отцом, когда тот возвращался с поля. Но счастье было недолгим.
— Мамо, а чого ти не встаешь? — шептала шестилетняя Надя, теребя край материнской подушки. — Глянь, я вже квітів назбирала…
Но мать молчала. И вскоре ее не стало.
— Ничего, дочка, — отец Прокл гладил ее по голове большой шершавой ладонью. — Прорвемся. Ты теперь у меня хозяюшка.
Но «хозяюшкой» Надя побыла недолго. Вскоре в дом пришла другая женщина. Мачеха.
— Чего расселась? — слышался резкий голос. — Воды принеси, пол подмети, за хворостом сходи. Не барыня, поди…
Отношения не сложились. Надя рано узнала, что такое тяжелая работа, и поздно — что такое материнская ласка. Она вжимала голову в плечи, молча делала, что велят, и ждала. Ждала, когда же наступит та самая жизнь, про которую пели в песнях.
I. Война и встреча
А вместо песен грянула война.
— Тату, я пойду на завод, — сказала Надя в свои четырнадцать, глядя отцу прямо в глаза. Взгляд уже был не детский, взрослый.
— Дочка, работа там тяжелая, мужики надрываются.
— А я не мужик? — усмехнулась она горько. — Война всех сравняла.
Четыре года она, хрупкая девчонка, стояла у станка. Ела лепешки из лебеды, растирала мозоли на руках до крови, но не сдалась. Дождалась Победы.
В конце тридцатых они с отцом перебрались с Украины на Кубань, в станицу Атамановскую. Там, в новой жизни, и случилось то самое чудо.
Как-то вечером у колодца она встретила парня.
— Девушка, а вы, никак, не местная? — спросил он, поправляя фуражку. — Я Федор. Щербаков.
— Надя, — улыбнулась она впервые за долгое время. — С Полтавы мы.
— С Полтавы? — обрадовался Федор. — А у нас соседи с-под Лубен! Значит, почти земляки!
Земляки, не земляки, а прикипели друг к другу сразу. Поженились. И потекли счастливые годы. Родились дочки — Любочка и Танюша.
— Смотри, Надюша, — говорил Федя, держа на руках малышку. — Дом построим, сад посадим. Заживем!
III. Стройка и вдовья доля
В 1956 году переехали в Краснодар, в совхоз «Краснодарский». Там, на пустыре, резали участки под строительство барака.
— Федя, устал как? — спрашивала Надя, когда муж возвращался с работы, где после смены они с соседями пилили, строгали, заливали фундамент для будущей восьмиквартирки.
— Ничего, Надюша. Наш угол будет — и ладно. Своими руками, с соседями, да с миром — любое дело по плечу.
В 1957 году вселились. Радость была недолгой. Федор стал жаловаться на здоровье, таял на глазах. Врачи только руками разводили. А 9 января 1958 года его не стало.
Надя осталась одна с двумя малолетними дочками на руках. Горе было непроглядным.
— Наденька, держись! — соседка тетя Шура принесла миску горячего супа. — Свои люди, не чужие. Выдюжим.
— Спасибо, Шура… — комок стоял в горле. — Как жить-то теперь?
— Жить. Детей поднимать. Федя бы того же хотел.
IV. Дедушка Гриша
Жили бедно, но дружно. А потом в жизни Нади появился Григорий. Тихий, работящий мужчина. Он прикипел и к ней, и к девочкам.
— Ты не бойся, Надя, — сказал он как-то, глядя, как Люба и Таня возятся в палисаднике. — Я их как родных приму. И у нас свой будет.
Родился Володя. Семья стала большой и шумной.
— Гриша, землю дают под частный дом, — сказала как-то Надя. — Но сил нет… Как строить-то?
— Бери, Надя, — твердо ответил Григорий. — Барак — не наш потолок. Своими стенами надо обрастать. Я помогу. Всем миром вытянем.
И началась эпопея. Где брали саман, где выменивали кирпич, где просто «доставали». Дефицит был на всё. Но по вечерам, засыпая без задних ног, Надя чувствовала странное счастье. Они строили Дом. Свой. Крепкий. Из самана и кирпича.
— Бабуль, а можно мы в субботу придем? — звенели в трубке голоса внуков.
— Приходите, касатики! — голос у бабушки Нади был певучий, теплый. — Борщ сварила, пампушек напекла!
V. Бабушкин дом
Дом всегда пах хлебом, молоком и чистой прохладой. Везде был идеальный порядок, хотя бабушка, казалось, совсем не спала. Она управлялась с коровой Мартой, бычком Васькой, курами, огородом, и при этом умудрялась сиять чистотой и радушием.
— Ой, бабуль, ну как ты всё успеваешь? — удивлялись внуки, уплетая наваристый украинский борщ, от которого никто не мог отказаться.
— А сердце велит, — улыбалась она. — Для вас, родные, ничего не жалко.
Она никогда не ругала. Самое страшное, что могла сказать, — это вздохнуть и покачать головой. Но часто, глядя на новости по телевизору, она повторяла одну фразу, от которой у внуков холодело внутри:
— Дай Бог, дети, лишь бы не было войны. Всё остальное переживем, всё купим, всё построим. А вот войну… не дай Бог.
— Бабуль, ну какая война? — отмахивались внуки. — Век двадцать первый, люди умные стали.
— Люди-то умные, — вздыхала Надежда Прокловна. — Да только дураков всегда больше.
VI. Последнее наследство
Бабушка была верующей. Не напоказ, а глубоко, в душе.
— Виталик, — позвала она как-то внука, когда тот жил у нее, учась в техникуме. — Пойдем-ка, дело есть.
Она достала из сундука небольшой сверток.
— Вот тебе, поясoк православный. Носи, не снимай. И молитву "Отче наш" выучи. С Богом-то легче, сынок. Он один утешит, когда людям дела нет.
— Спасибо, бабуль, — Виталик обнял ее, чувствуя, как от нее исходит тепло и спокойствие.
Эту веру, эту любовь к жизни, эту молитву она передала им как самое главное наследство.
***
15 марта 2026 года. Нашей Наде, бабушке Наде, прабабушке и прапрабабушке, исполнилось бы 98 лет.
Мы сидим за поминальным столом. Перед глазами — ее фотография: молодая, красивая, с доброй улыбкой.
— Помните, как она борщ варила? — тихо спрашивает Люба.
— А как она с Мартой разговаривала? — добавляет Таня.
— А помните, она всё повторяла: «Лишь бы не было войны»? — эхом отзывается кто-то из внуков.
И повисает тяжелая тишина.
Почему сейчас, спустя столько лет, мы снова слышим вой сирен? Почему мы воюем с братьями? Где те, кто допустил, чтобы сбылись самые страшные слова наших бабушек? Они, пережившие ад, учили нас строить, а не разрушать. Они учили нас любить.
Она прожила длинную, трудную, но честную жизнь. Похоронила двух мужей, подняла троих детей, вырастила шестерых внуков, дождалась восьмерых правнуков и троих праправнуков.
И теперь, оглядываясь на ее путь, я понимаю главную истину, которую она нам завещала.
Жизнь — это то самое драгоценное мгновение, которое нам дано. И пока мы живы, пока помним, пока можем сказать «люблю» и накормить тем самым бабушкиным борщом, — она с нами.
Царствия Небесного тебе, бабуля. Спасибо за веру, за терпение, за любовь.
Помним. Любим. Скорбим.
Дети, внуки, правнуки и праправнуки.
15 марта 2026 года.
