Две недели — это было условие. Я сама его озвучила, когда Лёша позвонил мне с работы и сказал, что Женя осталась без жилья. Бывший парень попросил съехать, она уже забрала вещи, сидит с сумкой у подруги и не знает, куда. Лёша не давил. Просто рассказал и замолчал. Я сказала — пусть приезжает, две недели хватит, чтобы найти комнату. Мне сорок восемь, я давно научилась решать чужие проблемы быстрее, чем свои.
Женя приехала в четверг вечером, в конце марта. На улице таял снег, в подъезде пахло сыростью. Одна сумка, рюкзак, пакет из Ашана с какими-то вещами. Худая, с красными глазами, в кроссовках на босу ногу. Мне стало её жалко по-настоящему. Она на двенадцать лет младше Лёши, ей тридцать пять, а выглядела как студентка после сессии. Я постелила ей в маленькой комнате, дала чистое полотенце, показала, где чайник, где тарелки. Она сказала:
— Света, спасибо тебе огромное, я быстро, правда, пару недель максимум.
Я кивнула и пошла спать.
Первые дни было нормально. Женя тихо сидела в комнате, что-то смотрела в телефоне, выходила на кухню, мыла за собой чашку. Я готовила на троих — мне не сложно, кастрюля та же. Лёша был доволен:
— Видишь, нормально всё, она тебе даже не мешает.
Я и правда думала, что не мешает.
На пятый день я заметила, что на сушилке в ванной висит чужое бельё. Не пара трусов, а полноценная стирка: футболки, леггинсы, носки. Я ничего не сказала, просто сняла своё, чтобы повесить. Потом увидела на полке под зеркалом косметичку. Открытую, с тюбиками и баночками, расставленными в ряд. Как будто она здесь живёт не пять дней, а всегда.
Я сказала Лёше вечером, тихо, на кухне:
— Слушай, пусть она хотя бы стирку согласовывает, у нас одна сушилка, я не успеваю свои вещи сушить.
Лёша посмотрел на меня так, будто я жалуюсь на ерунду.
— Свет, ну что тебе, жалко? Она же стирает раз в неделю. Перетерпи, она скоро съедет.
Через неделю Женя перестала спрашивать, можно ли взять что-то из холодильника. Не потому что стеснялась. Просто перестала. Я открывала холодильник утром и видела, что нет сыра, который я покупала вчера. Или что из пачки масла отрезана половина. Или что пропал контейнер с гречкой, который я приготовила себе на обед. Это не было воровство. Это было — я тут живу, значит, еда общая.
Я снова сказала Лёше. Он вздохнул.
— Ну купи ей отдельно, если тебе принципиально. Она же без работы пока.
Мне было неприятно не из-за еды. Мне было неприятно, что мою еду берут молча, а я должна это терпеть или выглядеть жадной.
На девятый день Женя заняла ванную в семь утра. Я встаю в шесть тридцать, в семь мне нужен душ, в восемь я выхожу. Я постояла у двери, послушала, как льётся вода, посмотрела на часы. Постучала.
— Жень, мне на работу, мне нужно в душ.
Из-за двери:
— Сейчас, пять минут.
Пять минут превратились в двадцать. Я мыла голову над раковиной на кухне, потому что опаздывала.
Когда я вернулась с работы, на вешалке в коридоре висела чужая куртка. Не Женина. Мужская, серая, с капюшоном. В маленькой комнате сидел парень лет тридцати, пил чай из моей кружки — синей, с отколотой ручкой. Женя представила его:
— Костя, мой знакомый, зашёл в гости.
Костя кивнул мне, не вставая. Я прошла мимо них на кухню и увидела на столе два пустых пакета из доставки. Они заказали еду на мой адрес. Мелочь. Но от таких мелочей зудит внутри.
Вечером я сказала Жене:
— Жень, давай без гостей, ладно? Это не моя квартира одной, тут Лёша, тут я, нам неудобно.
Она посмотрела на меня удивлённо, как будто я сказала что-то странное.
— Хорошо, извини.
Но тон был такой, как будто это я перегибаю, а не она.
Лёша вечером лёг рядом и сказал:
— Я слышал, ты ей про гостей выговорила.
— Я не выговаривала. Я попросила.
— Ну ладно, попросила. Но Свет, она же одна, ей скучно, пришёл человек на час.
Я повернулась к стене и не ответила. Потому что поняла: Лёша будет переводить любой мой аргумент в «ты преувеличиваешь».
Две недели закончились в четверг. Я ждала этого четверга, как зарплату. Утром спросила Женю:
— Ну что, нашла комнату?
Она замялась. Сказала, что смотрела два варианта, один далеко, другой дорогой, и что ей нужно ещё немного времени.
— Немного — это сколько?
— Ну, неделю. Может, две.
Я позвонила Лёше на работу. Он сказал:
— Ну поживёт ещё немного, ты же дома всё равно лучше меня всё организуешь.
Мне стало тесно. Не в квартире — вообще. Как будто на меня сверху положили ещё одно одеяло, которое я не просила.
К концу третьей недели Женя вела себя так, будто она тут прописана. Её тапки стояли у входной двери, и они были не те, в которых она приехала. Она купила себе новые. Бежевые, с меховой стелькой. Они стояли ровно, носами к двери, и выглядели как заявление: я никуда не собираюсь.
Она переставила банки с крупами на кухне, потому что ей было неудобно доставать муку. Мою муку. Она сказала:
— Свет, я там немного передвинула, так удобнее.
Я стояла на своей кухне и слушала, как мне объясняют, где теперь стоит моя мука.
В ванной появился её фен. Не в сумке, а на полке, рядом с моим. Её шампунь стоял не в пакете, а в душевой кабине, рядом с нашим. Её зубная щётка — в стаканчике. Каждый предмет по отдельности — ерунда. А вместе — чужая жизнь, которая залезла в мою без спроса.
Потом пришла посылка. Курьер позвонил, я открыла дверь, он протянул коробку. Имя на коробке — Евгения Тарасова. Я занесла коробку, поставила у Жениной двери. Вечером спросила:
— Ты дала наш адрес на маркетплейс?
Она пожала плечами.
— А что такого? Мне же сюда удобнее.
Мне сюда удобнее. Не «к тебе», не «пока я здесь», а «мне сюда удобнее». Как будто сюда — это к себе.
Через пару дней Женя сказала, что записалась в парикмахерскую через два дома. На стрижку и покраску. Она произнесла это между делом, легко, как человек, который обустроился. Я слушала и чувствовала, что меня замещают. Не грубо. Не со скандалом. Тихо, по сантиметру.
Я начала считать. Три с половиной недели. За это время Женя не заплатила ни за коммуналку, ни за продукты. Ни разу не предложила скинуться. Я однажды положила квитанцию за воду на стол, рядом с её чашкой. Просто так. Она отодвинула, даже не посмотрев. Мне не нужны были деньги. Мне нужно было, чтобы она понимала: это не её дом.
Я варила ей суп. Стирала её полотенце, когда оно попадало в общую стирку. Покупала молоко на троих. Будила её, когда у неё звонил будильник, а она не слышала. Я стала бесплатной хозяйкой при постоялице, которая забыла, что она постоялица.
Однажды утром я зашла на кухню и увидела, что Женя разговаривает по телефону, сидя на моём месте. Моё место — просто стул у стены, рядом с розеткой, там я всегда заряжаю телефон. Но я всегда сижу там. А Женя сидела на моём стуле, поджав ногу, и говорила кому-то:
— Да нет, тут нормально, квартира большая, живу пока у брата.
Живу у брата. Не «меня пустили на время». Не «мне помогли». Живу у брата.
Я вышла из кухни и села в коридоре на табуретку. Мне сорок восемь лет, я работаю пять дней в неделю, я веду весь дом. И я сидела на табуретке в собственном коридоре, потому что на моём стуле сидела женщина, которую я пустила из жалости.
Я не злилась. Я просто поняла — всё. Этот режим нужно заканчивать. Не через Лёшу, потому что Лёша будет говорить «потерпи». Не через скандал, потому что я не хотела, чтобы меня доводили до крика. Я хотела просто вернуть свою квартиру.
Вечером я дождалась, пока Лёша придёт с работы. Сказала ему на кухне, спокойно, ровным голосом:
— Жене нужно съехать. Завтра.
Он начал:
— Свет, ну опять, ну что случилось, она же тихо себя ведёт.
— Лёш, она не тихо. Она тут живёт. Она дала этот адрес на доставку, она записалась в парикмахерскую на соседней улице, она не ищет комнату, она устроилась. Я больше не буду это обслуживать. Если ты хочешь ей помочь — помоги сам. Найди ей жильё, дай денег на комнату, отвези к маме. Но здесь она больше не живёт.
Лёша посмотрел на меня долго. Потом сказал:
— Ты серьёзно?
— Да.
Он встал, вышел из кухни, закрыл за собой дверь. Не хлопнул. Просто закрыл. Мне от этого не стало легче. Стало пусто. Но я знала, что пустота лучше, чем чужие тапки у моей двери.
Утром Лёша ушёл на работу, не поговорив со мной. Положил на стол записку: «Позвони Жене сама, раз ты так решила». Я прочитала, сложила записку и выбросила.
Женя вышла из комнаты около десяти. Я работала из дома в тот день — отпросилась. Она пошла в ванную, я услышала, как включился душ. Через двадцать минут она вышла, с полотенцем на голове, и пошла на кухню делать себе кофе. Я подождала, пока она сядет.
— Жень, поговорим.
Она посмотрела на меня с чашкой в руке.
— Тебе нужно найти другое место. Сегодня.
Она поставила чашку.
— В смысле? Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Мы договаривались на две недели. Прошёл месяц. Ты не ищешь комнату, ты обживаешься здесь, и я больше не могу так. Мне нужна моя квартира обратно.
Она начала говорить, что я не понимаю, что у неё ситуация, что она не может вот так сразу, что Лёша сказал — можно пожить. Я слушала. Не перебивала. Потом сказала:
— Я понимаю, что у тебя ситуация. Но у меня тоже. Я устала жить втроём там, где мы живём вдвоём. Я не выгоняю тебя на улицу. Я прошу тебя сегодня переехать. Позвони подруге, позвони маме, Лёша может помочь с деньгами на комнату. Но здесь ты больше не остаёшься.
Женя заплакала. Тихо, без истерики, просто потекли слёзы. Мне было её жалко. Правда. Но жалость — это то, с чего всё началось, и я больше не хотела принимать решения из жалости.
— Ты жестокая, Света.
— Нет. Я просто устала. Это разные вещи.
Она ушла в комнату. Я слышала, как она звонит кому-то. Потом ещё кому-то. Потом вышла и сказала:
— Подруга может забрать вечером.
Я кивнула.
Женя собирала вещи весь день. Медленно, как будто хотела, чтобы я видела каждый предмет. Я не смотрела. Сидела за ноутбуком и работала.
Лёша позвонил в обед. Голос холодный.
— Ты поговорила?
— Да, она уезжает вечером.
Он помолчал и положил трубку. Мне стало больно. Не от его молчания, а от того, что решение, которое касалось нас обоих, я приняла одна — потому что он отказался.
Вечером приехала подруга. Женя вынесла сумку, рюкзак и два пакета. Месяц назад был один. Теперь два. На пороге она повернулась и сказала:
— Спасибо за всё, Света.
Без злости, без обиды, просто устало. Я сказала:
— Держись, Жень.
И закрыла дверь.
Лёша пришёл поздно. Я сидела на кухне. Он прошёл мимо, не останавливаясь. Потом вернулся. Встал в дверях.
— Ты довольна?
— Нет. Но мне спокойнее.
Он ушёл в комнату. Мы не ссорились. Между нами просто стало холодно. Он думал, что я выбрала себя вместо его семьи. Я думала иначе. Но объяснять не стала. Не потому что не могла. Потому что устала объяснять.
Я зашла в маленькую комнату. На кровати лежало скомканное постельное бельё. На полу стояли забытые бежевые тапки. На тумбочке — пустая чашка и зарядка от телефона. Я собрала бельё, кинула в стирку. Тапки положила в пакет. Чашку вымыла.
Потом зашла в ванную. На сушилке висели две её футболки и полотенце. Я сняла, сложила. Достала из душевой кабины её шампунь. С полки — косметичку. Всё убрала в тот же пакет. Сверху положила запасной ключ, который мы ей давали в первый день.
Завязала пакет и поставила к входной двери.