Глава 3
Таня подошла к окну. Под ним, свернувшись калачиком, лежал грязный Арчи. Фикус видел, что уже три дня пёс бегает по двору один. Бабушка Клава куда-то пропала. Почувствовал что-то похожее на облегчение. Стыдное, тихое, которое сразу захотелось убрать обратно вглубь. Не получилось. «Так ему и надо! А то гляди-ка, метит. Это только наша с Таней территория!» Мысли приходили и не уходили, оседали, как пыль на листьях.
Неожиданно Таня вышла во двор. Присела. Арчи ткнулся носом в её ладонь - быстро, деловито, как будто о чём-то договаривался. Таня подняла его на руки. Он позволил.
Фикус смотрел на это из окна и чувствовал, как что-то в корнях тяжелеет, холодеет и наливается соком.
В кабинете запахло псом и мокрой шерстью.
Арчи обнюхал помещение методично, каждый угол. Остановился у подоконника. Посмотрел на фикус снизу вверх долгим рыжим взглядом без страха. Смотрел, как смотрят те, кто не умеет читать паузы. Фикус наблюдал сверху вниз и молчал. Но внутри, там, где жили чужие мамы и нелюбящие мужья, что-то сжалось и начало темнеть.
Таня принесла миску из зоомагазина. Поставила рядом с фикусом. Жестяная, новая, блестящая, такая блестящая, что фикус увидел в ней себя. Горшок. Ствол. Листья. Рядом рыжее ухо Арчи, потянувшегося к свежей воде. Горшок у фикуса был новый, матовый, тихий, не отражал ничего. Просто стоял. А миска сияла, как что-то специально выбранное, с любовью, для кого-то важного. Зависть вошла в фикус медленно, как входит вода в пересохшую землю. Жадно и сразу вся, до самого дна. Она не жгла. Она оседала, покрывала тонкой плёнкой корни. В жестяном дне фикус и Арчи отразились вместе: матовый горшок и рыжее ухо, бок о бок. Фикус отвёл взгляд первым. И почувствовал, как в корнях начинает прорастать что-то своё. Тёмное. Тихое.
Ночью фикус не спал.
Он думал. Медленно, тяжело, как думают те, кто привык молчать и складывать всё в корни. Он перебирал, как перебирают старые вещи в дальнем ящике: годы утренних пауз с Таней, её влюблённый взгляд: «какой же он красивый», ежедневные облачка из пульверизатора. Каждое утро. Только его. Их двоих.
Теперь она смотрит на рыжего Арчи теми же глазами, с нежностью и заботой.
Фикус знал, что млечный сок, текущий по его каналам, ядовит для собак. Эта мысль пришла тихо, почти невинно. И осталась стоять, как Арчи у миски. Фикус попытался избавиться от неё. Не вышло. Она стояла и ждала, пока он смотрел на рыжее ухо, на блестящую миску, на Танины руки, гладящие не его. Мысль начала обрастать деталями. Нижний тяжёлый лист с каплей сока у основания держится из последнего. Одно движение. Даже не движение, просто перестать держать. Лист упадёт в миску, капля в воду, Арчи напьётся, и его не станет.
По стволу разлилось что-то склизкое и медленное. Не стыд, не страх, что-то слаще и страшнее одновременно. «Арчи не виноват», - думала одна часть фикуса, маленькая, та, что ещё помнила, как он сюда попал. Другая отвечала холодно и точно: "Он отнимает у тебя Таню. Посмотри, как она смотрит на него любящим взглядом. Тем самым, что был только моим".
Ревность не кричала. Она работала методично, как вода, точащая камень не силой, а временем. Листья падают. Сок течёт. Так устроено. Фикус почти убедил себя, что это не умысел, а так устроено.
Миска стоит прямо подо мной, вновь и вновь прикидывал фикус. Арчи пьет из неё каждое утро. Нижний лист тяжёлый. Никто не увидит. Таня добрая, сначала поплачет, потом забудет. И снова будет кофе, облачко, утро и только мы двое.
Он думал об этом и чувствовал, как стыд поднимается по стеблю снизу вверх, горячий, неудобный. Фикус продавливал его обратно. Мысли возвращались снова и снова.
Так прошла ночь.
Арчи спал под подоконником, свернувшись у миски. Дышал ровно, тихо посапывая. Фикус смотрел на него сверху в темноте и ненавидел себя за то, что тот такой маленький и тёплый и ни в чём не виноват. Гнал мысли. Думал про Таню. Про утро с кофе. Про облачко. Любовь же сильнее жалости. Оправдывал своё решение.
Утром Арчи проснулся, потянулся, подошёл к миске. Фикус почувствовал, как напряжение в стволе достигло точки, после которой уже нет возврата. Нижний лист качнулся. Фикус не удержал его. Или не захотел удержать. Он не знал, где кончается одно и начинается другое.
Лист упал прямо в миску. Тихо. Почти невесомо.
Арчи дёрнулся к нему раньше, чем фикус успел передумать. Вот она секунда. Одна. Маленькая, как капля из пульверизатора. Фикус её почувствовал всем стволом, каждым каналом, по которому течёт сок. Секунда, в которую всё ещё можно изменить. Сок из листа растворился в воде. Он не сделал ничего. Арчи с аппетитом вылакал воду. Потом почувствовал нестерпимую боль, заскулил, скукожился и закрыл глаза.
«Умер», — решил фикус.
Вошла Таня и замерла на пороге. Упала на колени рядом с Арчи. Пальто распахнулось, руки подхватили пса осторожно и отчаянно одновременно. Она взяла собаку, как берут то, что боятся потерять. Прижала его к груди, что-то шептала тихо, почти без слов, голосом, звуком, которым останавливают боль, когда больше нечем. Позвонила в клинику. Говорила в трубку коротко, чётко, ровно так, как умеют только те, кто привык держать себя именно тогда, когда держаться уже невозможно.
Дверь закрылась. Фикус остался один. Кабинет опустел.
И вот тогда, когда шаги затихли на лестнице, когда кофейная банка осталась стоять нетронутой, когда стопка салфеток никому не понадобилась, внутри у него что-то лопнуло. Не лист. Не ветка. Что-то глубже, там, где всё это время жил план, обёрнутый в слово «любовь».
Земля в горшке начала подсыхать с краёв. Таня не пришла на второй день, на третий, на четвёртый. Листья потеряли глянец, нижние начали желтеть. Фикус стоял в тишине пустого кабинета.
Он больше не слышал паузы.
Кактус стоял рядом и молчал. Любовь, которая причиняет вред, уже не любовь, а боль, нашедшая себе имя.