Часть 2.
Следующей клиенткой была молодая женщина с большой сумкой, которую она никогда не вешала на крючок, а всегда ставила рядом с собой на пол, чуть придвигала ногой, как будто сумка тоже нуждалась в поддержке. Клиентка пахла чем-то цветочным и всегда немного опаздывала.
Она опустила руку в сумку.
Фикус почувствовал это раньше, чем увидел. Что-то внутри него сжалось. Не листья, не ветки, а глубже, в самом стволе, там, куда не достаёт взгляд. Воздух в кабинете изменился, стал плотнее, тяжелее, как бывает перед тем, как что-то должно случиться и уже ничего невозможно изменить. От сумки исходила опасность. Не запах, не звук, что-то неназываемое, что фикус узнал всем существом, каждым сосудом, по которому идёт сок. Ведь он умел слышать паузы.
Перед Таней возник маленький горшочек с кактусом.
Случилась пауза.
В ней фикус отчётливо услышал восхищение Тани, не слова. Раньше слов, там, где рождается то, что потом становится словами:
"Какое чудо. Маленький, хорошенький".
Воздух продолжил сгущаться. Свет в кабинете как будто сдвинулся, не потемнело, но стало на тон ниже, как бывает, когда что-то необратимое уже началось, просто ещё не все об этом знают.
Я, кажется, погибаю, - подумал фикус.
Молодые листья перешли в лёгкую дрожь.
Он смотрел на кактус. Тот стоял невозмутимо. Плотный, собранный в себе, без единого лишнего движения. У кактусов не бывает пауз. Они не слушают ничьей боли, не впитывают чужих браков, не держат в корнях чужих мам. Просто стоят. Компактно. Удобно. С иголками наружу и абсолютной пустотой внутри. Именно эта пустота была страшнее всего.
Фикус знал, клиентка принесла его сюда не случайно. Ствол похолодел от ужаса. Кактус был угрозой. Не кабинету. Не сеансу. Двоим Тане и фикусу.
Наступила ночь. Кактус стоял в темноте и отбрасывал вражескую тень с длинными иголками, тянущимися в сторону фикуса. Он сжался и стал еще меньше физически.
К трём часам ночи правый нижний лист начал подсыхать с края. Фикус не мог посмотреть вниз. Не мог отодвинуться. Земля в горшке уплотнилась, стала тяжелее, как будто кто-то давил сверху. Тишина и темнота усиливались. В пространстве жило что-то жуткое, колючее. Оно обволакивало фикус и вселяло ужас.
Цветок так обрадовался, когда утром звякнул ключ в замке и, вошла Таня.
Что-то в ней изменилось. В лице появилась суровость и резкость. Со двора рыкнул Арчи. Таня открыла окно, кинула бутерброд, засмеялась демоническим смехом. Кактус изменял пространство. Несмотря на солнечный день в кабинете усиливался мрак. Фикус стоял в двух шагах и трясся от страха. Нижний лист скукожился и стал сухим и коричневым.
Таня подхватила ножницы и вместо мягкого облачка из пульверизатора, резким движением отрезала лист. Фикус пронзила острая невыносимая боль. В паузе между Таней и фикусом возникла нелюбовь. Фикус почувствовал. Ощутил поверхностью своей шершавой коры, что она захотела его убить. В тишине между ними росло что-то новое. Не пауза. Не воздух. Нелюбовь. Таня медленно превращалась в колючую Таню. Листья поникли, они больше не радовались жизни.
В кабинет вошёл профессор. Грузный. Портфель кинул в кресло, как приговор. Его сын не хотел учиться. Посмотрел на фикус. «Вымахал под потолок. Дылда», - тяжелые мысли ушли под корни и закопошились там, как мерзкие черви. Ветки потяжелели, фикус чувствовал, как вслед за Таней меняется сам. Листья, которые все трогали украдкой, проходя мимо, обвисли как тряпки, а потом один за другим стали падать на пол кабинета. Из ранки от отрезанного листа по стволу стекала белая, густая кровь. Все стало колючим и приносило нестерпимую боль.
Таня подняла глаза от блокнота. Из горла вырвалось что-то короткое, почти неслышимое: не вздох, не слово, что-то среднее, как звук лопнувшего терпения, как когда воздух выходит не через рот, а через то место, где заканчивается усталость и начинается решение.
- Этого ещё не хватало. Бабушка у Арчи заболела, и тут, как на зло листопад!
Она загремела чем-то в шкафу. Решительно подошла к фикусу. Крепко схватила его за ствол. Рванула вверх. Корни вывалились из земли с хрустом, один за другим, рассыпая черные крошки почвы вокруг.
Вот и всё. Выкидывает. Я надоел. Слишком большой, слишком много крови, слишком много листьев на полу. У нее теперь есть кактус, я не нужен. Лишний.
Из каждой точки, где раньше держались листы, выступило что-то горячее. Фикус плакал молча, как умеют те, кого никто не любит. От страха быть ненужным. От любви к новой колючей Тане, которая продолжала быть его Таней.
И вдруг под корнями оказалось что-то мягкое.
Тёплое. Рыхлое. Новая земля легла вокруг корней со всех сторон сразу. Большой горшок держал крепко и свободно одновременно. Удобрение уходило вглубь медленно, как уходит то, о чём давно перестал ждать.
Ладони Тани разгладили землю у основания ствола. Без ножниц. Без резких движений.
В тишине раньше слов, из паузы, там, где рождается то, что потом становится словами фикус услышал: как же я люблю мой фикус. Теперь он не будет сбрасывать листья. Теплая земля обнимала корни, как облачное одеяло. На подоконнике стоял маленький нестрашный кактус. Самые большие кошмары рождаются в наших головах, подумал фикус и выпустил новый светло-зеленый лист.