Самоанализ штука довольно неприятная, если, конечно, подходить к нему честно, вооружившись острым скальпелем для вскрытия душевных фурункулов, отложив в сторону детскую присыпку, которой мы привыкли припудривать особо уродливые изъяны. Открываешь в себе такие некрасивости. Люди – великие мастера маскировки. Искусство фотографии давно уже перестало быть делом фиксирования действительности, превратившись в мастерство наложения иллюзий на серую уставшую физиономию. А внутренности у нас ещё более потрепанные и запущённые с кучей замусоренных чуланчиков и потайных норок. Любую дрянь спрячешь без труда, прикрыв свою личность благообразной личиной, одной из многих.
Кьеркегор писал об этом, говоря об эстетическом типе существования, как ступени человеческого развития, в основе которой находится жажда наслаждений. «Я» подменяется множеством других более красивых «я», гонящихся за тем или иным удовольствием, и при этом в результате «рассыпается в песок мгновений»: разрозненные «вспышки» эстетически значимого существования лишены последовательности и единства, они случайны и ничем не скреплены друг с другом: вместо определенности «Я» здесь наличествуют так и не состоявшиеся миражи воображения, а всё это приводит к непременному отчаянью в смысле своего бытия и замыканию на себе. И только прыжок веры может привести человека на более высокую подлинную ступень существования, открытость Богу и миру. Но как решиться на этот прыжок, если собственное «я» потерялось в множестве сотворенных мнимостей.
Это весьма часто встречается у писателей, любящих поиграть в жизнь, подсовывающих в качестве героев на листы книги свои бесчисленные альтер-Эго. Здесь легко скатиться в фальшь, в тот невольный обман читателя, который вытекает из авторского самообмана. Цели писательства бывают совершенно разные – открыться или спрятаться, самоуспокоиться или растревожиться, выпендриться, оправдаться, обвинить, отомстить, охмурить… Но истинной целью, как мне кажется, если пользоваться классификацией Кьеркегора, является цель религиозная – тот самый отчаянный прыжок к Богу и миру людей в доверчивой и смелой обнаженности. А это страшно. Тут если и вглядишься в себя, как следует, содрогнешься. И это всё такое больное, искореженное предъявить миру, преодолевая раз за разом невыносимое искушение приукрасить, принарядить… В «Расторжении брака» у Льюиса ангел говорит призраку, цепляющемуся за свои иллюзии о собственной хорошести: «Тут мы все узнаем, что всегда были неправы. Нам больше не надо цепляться за свою правоту. Так легко становится… Тогда мы и начинаем жить.». Перестав прятаться в воображаемые дома, не способные защитить от мрака, в который непременно скатится сумрак, если не впустить в него свет. Перестав держаться за бесплотные иллюзии, обеспечивающие лишь вялое однообразное существование. Кажется, это единственный шанс нам, человекам-призракам, обрести силу и мужество по-настоящему жить.
