Указ был коротким. Президиум Верховного Совета СССР 15 марта 1978 года постановил: лишить советского гражданства Галину Вишневскую и Мстислава Ростроповича «за действия, порочащие звание гражданина СССР». Стандартная советская формулировка, применявшаяся к тем, кого государство решало вычеркнуть.
Эти двое в тот момент находились на Западе — уехали ещё в 1974 году, когда давление стало невыносимым. Указ их застал в Лондоне.
Вишневской было пятьдесят два года. Ростроповичу — пятьдесят один. За плечами у каждого была биография, которую, если описывать в цифрах, не опишешь: сотни сыгранных и спетых ролей, десятки наград, личная дружба с Дмитрием Шостаковичем, Сергеем Прокофьевым, Бенджамином Бриттеном. Вишневская была главным сопрано Большого театра. Ростропович — лучшим виолончелистом мира, это было признано повсеместно и без оговорок.
Государство решило, что без них обойдётся.
Государство ошиблось.
Откуда всё началось: дача в Жуковке и один писатель
Чтобы понять 1978 год, нужно вернуться в 1969-й.
Осенью того года к Ростроповичу обратился Александр Солженицын — писатель, которого советские власти к тому времени уже превратили в главного культурного врага государства. «Архипелаг ГУЛАГ» ещё не был опубликован на Западе — это случится в 1973-м, — но рукопись существовала, и в Москве об этом знали. Солженицын искал место, где можно было жить и работать без постоянной слежки.
Ростропович предложил ему дачу в Жуковке.
Это была не импульсивная щедрость. Ростропович понимал, что делает. Солженицын прожил на даче несколько лет — писал, принимал иностранных журналистов, работал над теми текстами, которые потом изменят отношение мира к советской системе. Всё это происходило на даче виолончелиста с мировым именем, члена КПСС и лауреата Ленинской премии.
КГБ, разумеется, знал. И ждал.
В октябре 1970 года Солженицын получил Нобелевскую премию по литературе. Официальная советская пресса немедленно обрушилась на него с обвинениями. Ростропович написал открытое письмо в несколько советских газет — с защитой Солженицына и с вопросом, почему в стране, гордящейся свободой творчества, писатель не может публиковаться без последствий.
Письмо не напечатала ни одна редакция. Зато оно немедленно разошлось на Западе через самиздат и зарубежные радиостанции.
С этого момента — всё.
Семь лет медленного удушения
То, что происходило с Вишневской и Ростроповичем с 1970 по 1974 год, было профессиональным уничтожением в замедленном темпе. Никаких арестов, никаких официальных запретов — просто последовательное вычёркивание из культурной жизни страны.
Ростроповичу перестали давать разрешения на зарубежные гастроли. Это был смертный приговор для исполнителя такого уровня: вся его деятельность была связана с мировыми оркестрами, мировыми дирижёрами, мировыми сценами. Оказаться заперты в СССР означало профессиональную изоляцию — тем более обидную, что на Западе он был нарасхват.
Вишневская одновременно обнаруживала, что её партии в Большом театре одна за другой переходят к другим певицам. Репетиции отменяются. Постановки, в которых она должна была петь, переносятся или пересматриваются без объяснений. Никто ничего не говорил официально — просто работы становилось всё меньше.
Это была советская система в одном из своих наиболее изощрённых проявлений: без суда, без обвинения, без возможности защититься, потому что формально не от чего защищаться. Просто — тишина. Просто — пустота там, где раньше была жизнь.
Их коллеги в большинстве своём дистанцировались. Это тоже понятно: близость к опальным автоматически означала риск для собственной карьеры. Те, кто продолжал общаться, делали это осторожно. Единицы — открыто и с последствиями для себя.
Шостакович, тяжело больной, дружбы не прерывал. Это стоило ему отдельных неприятностей.
Отъезд, который не планировался как эмиграция
В 1974 году Ростроповичу неожиданно разрешили поехать на Запад — вероятно, рассчитывая, что это снизит напряжение, или просто желая избавиться от неудобного присутствия. Формально — временная командировка, гастроли.
Они уехали вместе с Вишневской и двумя дочерьми. И не вернулись.
Это не было заранее спланированным решением — по крайней мере, в том смысле, в каком планируют эмиграцию. Они не везли с собой архивов, не раздавали имущество, не прощались навсегда. Просто оказавшись на Западе, поняли, что возвращаться некуда — не в смысле физической невозможности, а в смысле той жизни, которая там была.
Ростропович немедленно получил несколько предложений, от которых невозможно было отказаться. В 1977 году — год до лишения гражданства — он стал музыкальным руководителем и главным дирижёром Национального симфонического оркестра США в Вашингтоне. Это была одна из престижнейших дирижёрских позиций в мире. Должность, которую до него занимал Говард Митчелл — американец, дирижёр традиции. Теперь её занял изгнанный из СССР советский виолончелист.
Символизм был очевиден всем, кроме тех, кто подписал указ.
Указ как политическая ошибка
Лишение гражданства в марте 1978 года выглядело как логичный бюрократический финал — закрыть дело, поставить точку. На деле это оказалось одной из самых дорогостоящих пиар-катастроф позднесоветской культурной политики.
До указа Вишневская и Ростропович были «советскими артистами, временно находящимися за рубежом». После указа они стали «жертвами советских репрессий» — и именно так их теперь воспринимал весь западный мир. Разница была существенной.
Западная пресса отреагировала немедленно и предсказуемо. New York Times, Le Monde, The Times — везде появились статьи с портретами двух пожилых людей и вопросом: зачем государству, претендующему на культурное величие, вычёркивать таких людей? Ответа, удовлетворявшего хотя бы формальной логике, у советских официальных лиц не было.
Ростропович, выступая перед прессой, был сдержан и точен: он говорил о музыке, о свободе творчества, о Солженицыне, о конкретных фактах — без истерики и без пафоса. Это производило впечатление сильнее любых эмоциональных выступлений. Человек, у которого забрали родину, говорил спокойно.
Вишневская написала мемуары — «Галина», вышедшие в 1984 году на Западе. Книга стала одним из самых откровенных документальных свидетельств о жизни советской культурной элиты изнутри: о Большом театре, о системе привилегий и унижений, о механике творческой жизни в условиях постоянного надзора. Книгу читали как художественную прозу — настолько живо она была написана.
Ростропович-дирижёр: вторая жизнь после пятидесяти
Одна из самых неожиданных глав в этой истории — превращение Ростроповича в дирижёра мирового класса.
Он занялся дирижированием сравнительно поздно — серьёзно, с оркестром, уже за сорок. Виолончелисты изредка переходят за пульт: инструмент располагает к пониманию ансамблевой работы, слух воспитан, музыкальное мышление развито. Но стать главным дирижёром одного из ведущих американских оркестров — это другой масштаб.
В Вашингтоне он проработал семнадцать лет — с 1977 по 1994 год. Это долгое сотрудничество, в котором он поднял оркестр с уровня приличного регионального ансамбля до международно признанного коллектива. Он играл с оркестром Малера, Шостаковича, Прокофьева — советских композиторов, которых в брежневскую эпоху на Западе знали хуже, чем следовало.
Он буквально вёз советскую музыку на Запад — без разрешения советских властей, которые с ним ничего не могли поделать.
Параллельно он продолжал играть на виолончели — несмотря на возраст, несмотря на занятость дирижёра. Концерты, записи, мастер-классы. Его интерпретации виолончельных сюит Баха, сделанные в разные годы, и сегодня считаются эталонными. Бриттен написал для него сонату и три сюиты — специально для Ростроповича, специально под его технику и музыкальное мышление. Шостакович посвятил ему оба своих виолончельных концерта.
Это не список регалий. Это — масштаб человека, которого государство посчитало возможным вычеркнуть.
Возвращение: август 1990-го и берлинская стена
История этих двух людей имела финал, который трудно было предсказать в 1978 году.
В ноябре 1989 года пала Берлинская стена. Ростропович сел на самолёт, прилетел в Берлин и сыграл у стены — просто, без пресс-конференции, без организованного события. Просто сел на стул у пролома в стене и стал играть Баха. Фотографии облетели весь мир.
В 1990 году Михаил Горбачёв подписал указ о восстановлении гражданства Вишневской и Ростроповича. Формулировка была скромной — просто восстановление, без признания ошибки 1978 года. Но суть была ясна.
Они приехали в Москву. Вишневская вышла на сцену Большого театра — впервые за шестнадцать лет. В 1993 году Ростропович был в Белом доме в Москве во время политического кризиса — не как политик, а как человек, который приехал быть рядом. Его фотографировали с автоматом в руках у стены здания: он сам потом говорил, что это была скорее растерянность, чем намерение.
В 2007 году они основали Фонд Ростроповича — Вишневской, занявшийся борьбой с туберкулёзом в России. К тому моменту оба уже понимали, что жизнь прожита в двух странах одновременно — и обе были их собственными.
Ростропович умер в 2007 году, в Москве. Вишневская — в 2012-м, тоже в Москве.
Зачем государству понадобился этот указ
Вопрос, который историки культуры задают применительно к марту 1978 года, звучит примерно так: какова была реальная цель этого решения?
Устрашение? Отчасти — но людей, которых пытались устрашить, уже не было в стране. Символический жест — демонстрация власти? Да, но демонстрация, которая обернулась против демонстрирующего. Бюрократическая завершённость — закрыть досье? Возможно, именно так: советский аппарат любил завершённость, и «дело» двух артистов, уехавших без официального разрешения, требовало какого-то финала.
Указ 1978 года был ошибкой с точки зрения советских интересов — это признавали впоследствии даже советские функционеры культуры. Он не решил никакой реальной проблемы. Он создал двух новых символов для западной аудитории и для советской интеллигенции, которая умела читать между строк.
Государство, лишившее гражданства лучшего виолончелиста мира и лучшее сопрано страны, сообщило о себе нечто важное. И это нечто было услышано.
Есть вопрос, который мне кажется по-настоящему любопытным в этой истории. Ростропович и Вишневская вернулись в Россию, работали здесь, основали фонд, умерли здесь. То есть — страна снова стала их. Указ 1978 года был официально отменён.
Но вот что интересно: если бы в 1974 году им позволили спокойно выезжать и возвращаться — если бы не было этого медленного удушения, — остались бы они в СССР? Или их отношения с государством были обречены на разрыв вне зависимости от конкретных обстоятельств?