Абаданский нефтеперерабатывающий завод в 1950 году был крупнейшим в мире.
Не в регионе — в мире. Его строили двадцать лет британские инженеры на иранской земле, иранской нефтью и руками иранских рабочих. Завод давал Великобритании больше нефти, чем вся остальная Британская империя вместе взятая. Он питал британский флот, британскую промышленность, британское благосостояние послевоенного восстановления.
Иранским рабочим, обслуживавшим это производство, платили меньше, чем индийским рабочим в британских колониях. Им запрещали подниматься выше определённых должностей — технический персонал был исключительно британским. В столовых существовала сегрегация. В жилых кварталах — тоже.
Когда в марте 1951 года иранский парламент проголосовал за национализацию нефтяной промышленности, в мире нашлось немало людей, которые это вполне понимали.
Концессия Д'Арси: сделка, которую стыдно было показывать
Чтобы понять, почему национализация произошла именно тогда, нужно вернуться к самому началу — к документу, подписанному в 1901 году.
Уильям Нокс Д'Арси, австралийский делец, уже разбогатевший на золоте, в 1901 году получил от иранского правительства — тогда это называлось Персией — концессию на разведку и добычу нефти на всей территории страны, кроме пяти северных провинций. Срок концессии — шестьдесят лет. Условия: Д'Арси выплачивает иранскому правительству 16% от чистой прибыли добывающей компании.
Шестнадцать процентов. На шестьдесят лет. С оговоркой о «чистой прибыли», которую компания сама же и подсчитывала.
Когда в 1908 году нефть была наконец найдена — после семи лет бурения в пустых местах, когда Д'Арси уже готов был уйти — и в 1909 году была создана Anglo-Persian Oil Company (позднее переименованная в Anglo-Iranian), начался масштаб, который мало кто предвидел. К 1914 году Уинстон Черчилль, тогдашний первый лорд Адмиралтейства, убедил британское правительство выкупить контрольный пакет компании — именно потому что понял, какое стратегическое значение имеет иранская нефть для военно-морского флота, переходившего с угля на мазут.
Иран тем временем получал свои шестнадцать процентов. Точнее — то, что компания называла шестнадцатью процентами чистой прибыли. Вопрос о том, как именно считалась эта прибыль, периодически поднимался иранскими чиновниками и периодически разрешался в пользу компании. В 1933 году шах Реза Пехлеви провёл переговоры о пересмотре концессии: в результате срок её действия был продлён ещё на тридцать два года, а иранская доля стала считаться иначе — но ни разу не стала сопоставимой с тем, что уходило в Лондон.
К 1950 году Anglo-Iranian Oil Company зарабатывала на иранской нефти больше, чем Иран получал от неё в виде выплат. Иногда — значительно больше. Это было задокументировано, это было известно, и именно это создало политический взрыв.
Кто такой Мосаддык и почему его так долго игнорировали
Мохаммад Мосаддык к 1950 году был уже немолодым человеком — за шестьдесят. Аристократ по происхождению, доктор права Лозаннского университета, многолетний участник иранской политики. Он был членом Меджлиса — иранского парламента — в разные периоды начиная с 1920-х годов, и всё это время придерживался одной позиции: иностранный контроль над иранскими ресурсами несовместим с суверенитетом страны.
Это была не радикальная позиция. Это была очевидная позиция. Но очевидное и политически возможное — разные вещи.
Иранская элита той эпохи делилась на тех, кто искренне считал концессионные соглашения неизбежным злом — денег стране всё-таки давали, и немало, — и тех, кто просто был куплен. Anglo-Iranian Oil Company годами вела систематическую работу с иранскими политиками: субсидии прессе, взятки чиновникам, финансирование нужных кандидатов. Это не предположение — это задокументированные факты, установленные в том числе британскими парламентскими расследованиями.
На этом фоне Мосаддык выглядел белой вороной — человеком, которого купить не получилось. Возможно, потому что был достаточно состоятелен сам. Возможно, потому что в него просто не верили достаточно долго, чтобы предлагать что-то серьёзное.
Его политическая сила росла постепенно — вместе с ростом иранского национализма после Второй мировой войны. В 1949 году он основал партию «Национальный фронт» — коалицию, объединявшую либералов, националистов и антиколониальных активистов. К 1950–1951 годам «Национальный фронт» набрал реальный политический вес, и нефтяной вопрос стал его главной темой.
Убийство, которое всё ускорило
В марте 1951 года нефтяной законопроект находился в стадии обсуждения. Премьер-министром был Хадж Али Размара — военный по профессии, прагматик по натуре, человек, которого Великобритания считала разумным переговорщиком. Он выступал против национализации: не потому что любил Anglo-Iranian, а потому что понимал практические трудности. Где взять специалистов, чтобы управлять отраслью без британцев? Как продавать нефть в обход британского бойкота? Эти вопросы были законными.
7 марта 1951 года Размара был застрелен членом ультраисламистской организации «Приверженцы ислама».
Убийство изменило политическую динамику мгновенно. Главный противник законопроекта исчез. Новый премьер-министр был несравнимо слабее. Меджлис, потрясённый и политически разогретый, действовал быстро: 8 марта Специальная нефтяная комиссия приняла законопроект единогласно, 15 марта его одобрил Национальный совет, 20 марта — полный Меджлис.
28 апреля 1951 года Мосаддык был назначен премьер-министром.
Поворот, занявший полтора месяца, был подготовлен годами.
Что на самом деле означала национализация
Здесь стоит остановиться и разобраться с тем, что именно произошло — потому что слово «национализация» воспринимается по-разному в зависимости от угла зрения.
С точки зрения Мосаддыка и большинства иранцев, поддерживавших его, речь шла о восстановлении суверенитета над природными ресурсами страны. Аргумент был прозрачным: нефть находится под иранской землёй, добывается иранским трудом, и прибыль от неё должна принадлежать иранскому народу. Это была не экзотическая идея — к тому времени её уже реализовали Мексика в 1938 году и ряд других стран.
С точки зрения Лондона, это было незаконным изъятием частной собственности. Anglo-Iranian имела действующую концессию, действующие договорённости, вложенный капитал и право на компенсацию. Британские юристы тщательно просчитали иски во всех возможных международных инстанциях. Международный суд ООН в итоге встал на сторону Ирана — признав, что у него нет юрисдикции в этом деле, поскольку речь идёт об отношениях государства с частной компанией, а не с другим государством.
Это была важная юридическая победа Мосаддыка. Но победа юридическая — и поражение практическое.
Экономическая война: как работает нефтяной бойкот
Великобритания ответила тем, что умела делать хорошо: экономическим давлением.
Британские специалисты покинули Абадан. Это было сделано организованно, быстро и с максимальным пропагандистским эффектом — журналисты были приглашены наблюдать, как последние техники садятся на суда. Посыл был прозрачным: без нас завод не работает.
Завод, к разочарованию британцев, продолжил работать — иранские инженеры справились. Но это было лишь частью проблемы. Главной проблемой стал бойкот на покупку иранской нефти: British Petroleum фактически организовала международный картель, который давил на любую компанию, рискнувшую купить «национализированную нефть». Несколько компаний попробовали — и немедленно столкнулись с угрозами судебных исков и потерей других контрактов.
Иранский нефтяной экспорт рухнул катастрофически. С 242 миллионов баррелей в 1950 году до 10,6 миллиона в 1952-м. Абаданский завод встал — не потому что иранцы не умели работать, а потому что продавать было некому и не через кого.
Экономика Ирана начала разрушаться. Правительство Мосаддыка держалось за счёт политической поддержки населения — и таяло по мере того, как эта поддержка съедалась нарастающими трудностями. Соседи — Саудовская Аравия, Кувейт, Ирак — воспользовались моментом и нарастили добычу, заполнив нишу, образовавшуюся после ухода Ирана с рынка. Это было не коварством, а прагматизмом: каждый делал то, что было выгодно.
Американский поворот: когда Вашингтон передумал
Здесь история делает поворот, который редко включают в упрощённые версии событий.
Поначалу администрация Трумэна не поддерживала британскую позицию. Госдепартамент США относился к Мосаддыку с осторожным уважением: он был демократически избранным лидером, его требования имели законные основания, и американцы хорошо помнили, как сами в своё время избавлялись от британского колониального присутствия. Трумэн даже предлагал посредничество и оказывал давление на Лондон, чтобы тот пошёл на компромисс.
В 1952 году всё изменилось. Дуайт Эйзенхауэр сменил Трумэна, и новая администрация смотрела на мир другими глазами. Мосаддык, опиравшийся в своей коалиции на разные силы — включая иранских коммунистов из партии Туде, — был переквалифицирован в потенциальный советский плацдарм. Иранский нефтяной кризис стал проблемой не колониализма, а холодной войны.
Решение было принято в Вашингтоне и Лондоне совместно. Британская разведка MI6 и ЦРУ разработали операцию «Аякс» — государственный переворот, который должен был сместить Мосаддыка и вернуть власть шаху Мохаммаду Реза Пехлеви, готовому к сотрудничеству с Западом.
В августе 1953 года переворот был осуществлён. Мосаддык был арестован. Три года тюрьмы, потом — домашний арест до конца жизни. Умер в 1967 году, в своём поместье, не будучи реабилитированным.
Победа, которая оказалась поражением
Вот парадокс, который делает эту историю по-настоящему неудобной для всех её участников.
Великобритания и США переворот выиграли — в краткосрочном смысле. Шах вернулся. Anglo-Iranian получила обратно часть позиций — не прежнюю концессию, но участие в новом нефтяном консорциуме. Иранский кризис был «разрешён».
Но национализацию отменить не смогли. Это важнейший юридический факт, который обычно теряется за политическим шумом переворота: закон о национализации остался в силе. Национальная иранская нефтяная компания существовала. Anglo-Iranian вошла в неё как миноритарный участник консорциума, а не как хозяин, — что было несравнимо хуже её позиции до 1951 года.
Мосаддык юридически победил. Политически проиграл.
А долгосрочные последствия переворота оказались катастрофическими для тех, кто его организовал. Шах, вернувшийся к власти на американских и британских штыках, правил всё более авторитарно. Его тайная полиция САВАК, созданная при участии ЦРУ, стала символом репрессий. Связь режима с Западом питала растущее религиозное и националистическое недовольство — то самое, которое в 1979 году вылилось в Исламскую революцию.
Аятолла Хомейни пришёл к власти в том числе потому, что США в 1953 году поддержали переворот против демократически избранного правительства. Это был длинный причинно-следственный ряд — и он прослеживается достаточно прямо, чтобы американские историки его признали.
В 2013 году ЦРУ официально рассекретило документы об операции «Аякс» и признало свою роль в перевороте 1953 года.
Шестьдесят лет спустя.
Что Мосаддык успел изменить
Рассказ о Мосаддыке легко превращается в историю о поражении. Но это было бы неточно.
Принцип, который он отстаивал — право государства на суверенный контроль над собственными природными ресурсами, — стал нормой международного права. Уже в 1962 году Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию о «постоянном суверенитете над природными ресурсами». В 1960 году была создана ОПЕК — организация, задачей которой был именно тот контроль над нефтяными доходами, которого добивался Мосаддык.
Саудовская Аравия, которая в 1951–1952 годах нарастила добычу, чтобы заполнить иранскую нишу, в 1970-х сама провела национализацию Aramco — тихо и постепенно, но с тем же итогом. Кувейт, Ирак, Ливия — все прошли схожий путь в 1960–1970-х годах. Колониальная нефтяная модель, которую защищали в 1951 году Лондон и Вашингтон, к 1980-м году прекратила существование повсеместно.
Мосаддыка не было в живых, чтобы это увидеть. Но именно его дело создало прецедент, на который ссылались все последующие национализаторы.
В Иране он по сей день — национальный герой. День 20 марта, когда закон был окончательно принят Меджлисом, отмечается как государственный праздник. В Тегеране его именем названы улицы и площади.
Человек, проведший последние четырнадцать лет под домашним арестом, в итоге оказался на правильной стороне истории.
Иранский нефтяной кризис 1951–1953 годов — один из тех случаев, когда событие имеет принципиально разные ответы в зависимости от временного горизонта оценки. В краткосрочной перспективе — провал: переворот, арест, крах правительства. В долгосрочной — победа: принцип суверенитета над ресурсами стал международной нормой, а политика, избранная в 1953 году, породила последствия, которые её организаторы точно не предвидели.
Есть вопрос, который до сих пор не имеет однозначного ответа: если бы в 1952–1953 годах США не изменили позицию и не поддержали переворот — мог ли Мосаддык найти выход из экономического кризиса самостоятельно? Или бойкот в конечном счёте сломил бы его режим и без американского вмешательства?