На острове Итуруп, в заливе Касатка, в 1960 году кипела своя небольшая хозяйственная жизнь. Корабли с грузами не могли подойти к берегу вплотную — мелко, дно каменистое. Для разгрузки держали несколько самоходных барж проекта Т-4: плоскодонные, с двумя дизелями по 300 лошадиных сил, водоизмещением около ста тонн. Экипажи жили прямо на судах — потому что казарма на берегу продувалась насквозь, а под койками за ночь нагребало по полметра снега. Баржа была домом.
На «Т-36» было четверо. Старший — 21-летний младший сержант Асхат Зиганшин, татарин из куйбышевского посёлка Шентала, восемь месяцев учившийся в южносахалинской школе старшин-рулевых. Двое мотористов — рядовые Анатолий Крючковский из Турбова Винницкой области и Филипп Поплавский из Хмельницкой, оба по двадцать лет. И четвёртый — Иван Федотов, русский из Хабаровского края, первогодок, прикомандированный к экипажу в начале января вместо заболевшего: его жена ждала ребёнка в феврале. Все четверо числились в штате сухопутного гарнизона — отсюда армейские звания, армейская форма и полное отсутствие морских привычек к одной неприятной детали: в декабре с «Т-36» сняли десятидневный неприкосновенный запас провизии. На берег, на хранение. Обратно при спуске на воду положить забыли.
Это забывчивость потом обойдётся дорого.
Шторм, якорная цепь и смена ветра
15 января 1960 года «Т-36» встала у пирса на профилактику. Зиганшин получил для экипажа трёхдневный паёк. 16-го закончили ремонт, сходили в баню; Федотов с Поплавским посмотрели кино в красном уголке. К ночи погода начала портиться — усилился ветер, пошёл мокрый снег. Баржу пришвартовали к рейдовой бочке; рядом, борт в борт, встала «Т-97» под командованием сержанта Петра Троцюка.
После полуночи 17 января разыгрался настоящий шторм. В 8:30 утра трос, соединявший оба судна, лопнул. «Т-97» снесло на середину бухты, экипаж вернулся и закрепился капроновым канатом к корме «Т-36». Через некоторое время не выдержал и трос к бочке. Чтобы баржи не таранили друг друга, канат обрубили. Зиганшин отстучал на берег радиограмму о срыве со швартовки и запустил оба двигателя — отработанная процедура, такое бывало и раньше.
Дальше всё пошло не так. Якорную цепь отдать не удалось — намёрзло, «нечем отрубать». Экипаж несколько часов глушил и запускал двигатели, не давая барже разбиться о прибрежные скалы, — и тут в полдень циклон прошёл над островом, ветер развернулся, и «Т-36» стало тащить не к берегу, а в открытый океан. Около 15 часов Зиганшин успел передать последнюю радиограмму. Антенный кабель оборвало, и связь прервалась.
В попытке выброситься на берег баржа ударилась о скалу и получила пробоину — вода хлынула в машинное отделение. При следующей попытке, около 22 часов, кончилось топливо и двигатели заглохли навсегда. Пробоину кое-как заделали домкратом и доской. «Т-97» выбросилась на берег благополучно. «Т-36» штормовой ветер нёс в открытый океан.
На берегу нашли спасательный круг с номером «Т-36» и разбитый ящик. Решили: баржа затонула, экипаж погиб. Семьям отправили извещения о пропавших без вести — причём к некоторым родственникам успели наведаться с обысками: отрабатывалась версия о дезертирстве.
Зона испытаний и трёхдневный паёк на сорок девять дней
Через двое суток баржа несла экипаж на юго-восток. Вышла из Курильского течения и попала в ветвь Куросио — поток ещё ускорился. Зиганшин открыл судовой журнал и записал обстоятельства произошедшего. Потом нашёл в кубрике старую газету — а в ней карту с отметкой района, закрытого для судоходства и авиации с 15 января по 15 февраля в связи с испытаниями межконтинентальных баллистических ракет. Район как раз туда, куда несло баржу. Вывод был неутешительный: «До начала марта нас искать не будут».
Тем не менее организовали круглосуточное дежурство в рубке и провели инвентаризацию запасов. Результат: примерно два ведра картофеля — пропитанного дизельным топливом (рассыпался по полу во время шторма), буханка хлеба, полтора килограмма свиного жира, полторы банки тушёнки, килограмм пшена с горохом, пачка чая, кофе и около полусотни спичек. Двухвёдерный бачок с питьевой водой опрокинуло штормом. В системе охлаждения двигателей обнаружилось свыше 120 литров воды — ржавой, но пригодной к употреблению.
Зиганшин убедил товарищей не переходить сразу на голодный паёк: резкое ограничение быстро обессилит. Поначалу — три картофелины, две ложки крупы, две ложки тушёнки на человека в день. Потом рацион срезали до одной картофелины и одной ложки крупы.
27 января у Крючковского был день рождения. Отметили удвоенной порцией — по две картофелины и ложки крупы. Именинника попробовали угостить ещё и лишней кружкой воды, но тот отказался — воду поделили на всех четверых.
Что горит, что варится и что можно жевать
Первые две недели помимо голода приходилось беспрестанно откачивать воду из трюма и скалывать лёд с бортов и лееров — иначе баржа рисковала перевернуться от обледенения. Сухую погоду за сорок девять дней выдала природа ровно пять раз.
Свободное время проходило за книгами Федотова и вслух читанным «Мартином Иденом» — Зиганшин вспоминал, что спорили, «почему Мартину не удалось найти другого выхода, кроме самоубийства». Поплавский наигрывал на старой гармошке, оставленной предыдущим экипажем.
С топливом для печки разобрались методично. Сначала сожгли доски от ящиков. Потом — пробковые спасательные пояса и спасательный круг. Потом ветошь, тряпки и обрывки бумаги. Потом доски от двух коек. К февралю легкодоступное кончилось; осушили затопленный трюм помпой и обнаружили, что в топливных баках вода. Тогда взялись за кранцы — автомобильные покрышки, прикованные цепями к бортам. Кухонным ножом, который для работы с резиной не предназначен совершенно, отпиливали куски и бросали в печку. Нож правили напильником почти непрерывно; за несколько часов лезвие углублялось в покрышку на два сантиметра. Одной покрышки хватало примерно на неделю.
23 февраля, в День Советской армии, супа не было — праздник отметили последним табаком. 24 февраля съели последнюю картофелину. Скудные запасы удалось растянуть на тридцать семь дней.
Дальше пошло то, что хотя бы отдалённо напоминало еду. Кожаные ремни разрезали в «лапшу» и варили. Ремешок от рации — туда же. Нашли несколько пар кирзовых сапог: кирзу варили в океанской воде, чтобы вышел гуталин, потом резали на кусочки, обжаривали в печке до состояния древесного угля и ели. Под клавишами гармошки обнаружились кожаные прокладки — «мясо первого сорта: без гуталина», острили дрейфующие. Кожей был оклеен и картонный мех инструмента. Мыло, зубной порошок, бамбуковый веник. Дождевую воду отжимали из намоченных на палубе простыней.
Прежде чем предложить кирзу остальным, Зиганшин попробовал её на себе. «Я съем её первый, и если через сутки не заболею — значит, можно и вам». Через сутки не заболел.
Рыбу ловить не получалось. Из капронового каната сплели леску, из гвоздя выточили крючок, из консервной банки сделали блесну. Рыба не клевала. Попытка загарпунить двухметровую акулу, которая подошла вплотную к борту, тоже ни к чему не привела.
Три корабля, три спички и стеклянный поплавок
2 марта впервые увидели проходящее судно. Сигналили — прошло мимо. 6 марта ночью — второе: подавали сигналы клотиковым огнём и ручной сиреной. Тоже мимо. 7 марта около двух часов дня прошло третье.
Ещё раньше, в начале марта, из волн выловили стеклянный шар-поплавок от японских рыболовных сетей. Прикрепили к нему гильзу с запиской о происшедшем и самодельный флаг ВМФ СССР — из куска холста. Отпустили в море. Неизвестно, до кого он дошёл.
В последние дни четверо спали в одном мешке, сшитом из одеял, — грели друг друга. Начались слуховые галлюцинации. Крючковский завёл разговор о том, что, мол, когда последний почувствует полное исчерпание сил, надо предупредить остальных — попрощаться; а последний выживший запишет их имена на видном месте. Зиганшин разговор пресёк.
К моменту спасения на барже оставалось ровно три спички. Зиганшин, впрочем, уже продумал, как после них добывать огонь — с помощью линзы, снятой с радиостанции. Бортжурнал он вёл до последнего дня, сверяясь с часами-календарём. «Спасли нас 7 марта, а не 8-го, как мы решили: просчитались на сутки, позабыв, что год високосный и в феврале 29 дней», — вспоминал он потом.
Авианосец «Кирсардж» и вопрос о солярке
7 марта 1960 года, около трёх часов дня, патрульный самолёт американского авианосца «Кирсардж», следовавшего из Йокосуки в Сан-Франциско, обнаружил баржу в 28 километрах по левому борту. Через две минуты после сигнала авианосец изменил курс. К тому времени «Т-36» находилась примерно в 1700 километрах от острова Итуруп.
Лётчики сделали круг и ушли. Появились два вертолёта. По словам капитана авианосца, замеченные на барже люди стояли, прислонившись к надпалубной надстройке, — самостоятельно двигаться было уже затруднительно.
Первым на борт подняли Зиганшина. Его первоначальный план был иным: как старший по команде, он намеревался провести переговоры с американцами, попросить солярки, воды, еды и карту — и возвращаться домой «своим ходом». Когда стало ясно, что в состоянии экипажа это исключено, Зиганшин потребовал заверений насчёт баржи. Ему сообщили, что баржу заберёт другое судно. Он успокоился. Позднее выяснилось, что «Т-36» попросту потопили — чтобы не создавать угрозы судоходству.
На авианосце предложили бульон, белый хлеб и кофе. Американцев поразило, что четверо истощённых людей не набросились на еду, а спокойно передавали тарелку соседу. Все четверо понимали: после долгого голодания большая порция убивает — Зиганшин знал это из собственного военного детства. После еды их повели в душ. Там Зиганшин потерял сознание и пришёл в себя уже в корабельном лазарете.
Главный врач авианосца Фредерик Беквит зафиксировал: каждый потерял от 14 до 16 килограммов. Питаясь пять раз в день, за неделю они набрали по три килограмма. Крючковский вспоминал, что когда его взвешивали на первых медицинских весах, шкала показала больше, чем он весил до дрейфа: «А шкала-то на них в фунтах».
13 марта всех перевели из лазарета в каюты. Бортжурнал баржи остался на борту «Т-36»: по словам Крючковского, командира в момент эвакуации больше тревожили три стакана собранной дождевой воды, которые остались на барже.
Советское посольство и «ничего лишнего»
Советское посольство в Вашингтоне уведомили о спасении вечером 7 марта. Руководство страны, по имеющимся сведениям, поначалу не знало, как реагировать. Пока раздумывали, американские газеты напечатали репортажи 9 марта. «Известия» опубликовали первое советское сообщение 12 марта — сославшись на агентство UPI и перепечатав карту из New York Herald Tribune.
14 марта с «Кирсардожа», где до Сан-Франциско оставалось ещё около 500 километров, с экипажем связался собственный корреспондент «Правды» в Нью-Йорке Борис Стрельников. Зиганшин запомнил напутствие: «не говорить ничего лишнего». На встрече с американскими журналистами, прилетевшими на борт на двух самолётах, у Зиганшина от напряжения и слабости пошла кровь из носа — пресс-конференцию пришлось прервать.
15 марта «Кирсардж» прибыл в Сан-Франциско. На берегу экипаж встретил представитель советского посольства Анатолий Кардашев и около полусотни журналистов. В гостинице Федотов узнал, что 24 февраля у него родился сын. Именно в тот день была съедена последняя картофелина.
Мэр Сан-Франциско Джордж Кристофер вручил четверым символические ключи от города. До этого такую честь из советских граждан удостаивались лишь Галина Уланова и Никита Хрущёв. Первый секретарь не заставил себя ждать с официальной реакцией: 16 марта в адрес спасённых ушла телеграмма с подписью «Н. Хрущёв. Москва, Кремль». 17 марта министр обороны Малиновский поблагодарил командира и личный состав авианосца «Кирсардж», а Хрущёв написал мэру Кристоферу и президенту Эйзенхауэру.
Между тем кое-что в американской прессе с самого начала пошло наперекосяк. Из-за языкового барьера были перевраны фамилии. Ряд газет утверждал, что среди запасов на барже имелось «некоторое количество водки», а при спасении Зиганшин «немедленно попросил водки». Крючковский на эту тему отрезал: «У этих людей или ума, или совести нет!» Зиганшин впоследствии объяснял: им на авианосце и правда принесли две бутылки водки — якобы по их просьбе. «Мы сильно удивились, а потом посмеялись. Видимо, хозяева перепутали воду и водку».
«Куин Мэри», Париж и орден Красной Звезды
18 марта солдат отправили в Нью-Йорк. Посольский врач А. Н. Озерова запретила межконтинентальный перелёт; вместо него — трансатлантический лайнер «Куин Мэри». Перед отплытием каждому выдали по 100 долларов из средств посольства, которые они потратили на экскурсию по городу. 23 марта лайнер вышел из Нью-Йорка, 28-го прибыл во французский Шербур. Потом Париж. 29 марта самолёт «Ту-104» доставил экипаж «Т-36» в Москву.
В Москве их встретили торжественно. Министр обороны Малиновский подарил четверым штурманские часы — «чтобы никогда не блуждали, никогда не теряли курса». Заместитель председателя Президиума Верховного Совета Демьян Коротченко вручил ордена Красной Звезды. Всем четверым дали двухнедельный отпуск на родину, потом отправили долечиваться в военный санаторий в Гурзуфе на сорок дней.
Пропагандистская машина заработала в полную силу. С марта по август 1960 года советская пресса публиковала посвящённые дрейфу стихи с частотой, граничащей с промышленной. Это породило обратный эффект: народ немедленно ответил пародиями и частушками. Анонимная переделка рок-н-ролльного хита «Rock Around the Clock» — «Зиганшин-рок, Зиганшин-буги, Зиганшин слопал свой сапог» — разлетелась быстрее официальных публикаций. Детская считалка «Юрий — Гагарин, Зиганшин — татарин» поставила старшину баржи в один ряд с первым космонавтом — хотя последний ещё не летал.
Среди серьёзных откликов — одна из первых песен Владимира Высоцкого «Сорок девять дней» («Суров же ты, климат охотский...», 1960 год). Пахмутова и Добронравов написали «Песню о четырёх героях». В 1962 году вышел художественный фильм «49 дней» по сценарию Бакланова, Бондарева и Тендрякова.
Что стало потом с четырьмя
В Гурзуфе всем четверым предложили поступить в Мореходное училище ВМФ в Ломоносове. Трое согласились без раздумий — Зиганшин, Крючковский, Поплавский. Федотов отказался: ему нужно было домой, к жене и новорождённому сыну. В июне 1960 года все четверо вернулись на службу на Итуруп — и вошли в состав экипажа уже другой баржи, «Т-97». Той самой, с которой их когда-то развело штормом. В конце мая им присвоили новые звания: Зиганшину — старшего сержанта, остальным — младших. До конца года всех уволили в запас досрочно.
Зиганшин, Крючковский и Поплавский были зачислены на судомеханическое отделение мореходного училища без вступительных экзаменов. Дальнейшие судьбы разошлись. Асхат Зиганшин служил в аварийно-спасательном дивизионе Ленинградской военно-морской базы, работал с пожарными и водолазами, после пенсии сторожил яхты в Стрельне. Умер в 2017 году. Анатолий Крючковский попал по распределению в Североморск, но врачи посоветовали сменить климат; вернулся на родину, работал на киевском судостроительном заводе «Ленинская кузница», дослужился до заместителя главного механика. Умер в феврале 2022 года. Филипп Поплавский участвовал в экспедициях в Средиземном море и Атлантике на гидрографическом судне, жил в Петродворце, умер в 2001 году.
Иван Федотов вернулся домой, поступил в речное училище в Благовещенске. Частые выступления в трудовых коллективах — «согласно обычаям русского гостеприимства» — привели к проблемам со здоровьем; учёбу пришлось прервать, уехал во Владивосток на китобойный промысел. Потом вернулся, окончил, получил диплом судового механика. Работал на Камчатке, потом на судостроительном заводе в Благовещенске. Умер в 1999 году.
11 июня 1960 года советский военно-морской атташе в США контр-адмирал Яшин передал экипажу «Кирсарджа» подарки от Министерства обороны СССР: командиру авианосца и контр-адмиралу Брэдли — адмиральские кортики, ещё четырнадцати морякам — золотые часы и фотоаппараты «Киев» и «Зоркий». СССР умел благодарить.
Что это было
49 дней в Тихом океане при температуре воздуха от 0 до 7 градусов, с едой на 37 дней, с оборванной связью и двигателями без топлива, без каких-либо шансов на самостоятельное спасение. Спокойная погода — пять дней из сорока девяти. Из более чем полутора тысяч километров пройдено дрейфом — без единого оборота винта.
Попадались анализы: что спасло их психологически? Часто называют дисциплину — но это слишком просто. Зиганшин никогда не позволял экипажу проговаривать вслух самое плохое; запрет на разговор о смерти был инстинктивным и жёстким. Вслух читали Джека Лондона и спорили о судьбе Мартина Идена. Вели бортжурнал. Праздновали дни рождения — удвоенной порцией каши.
Ещё одна деталь, которую принято упускать: они — четверо совершенно разных людей, татарин, двое украинцев и русский, случайно оказавшихся вместе на маленькой барже в открытом море, — не передрались, не занялись взаимными обвинениями и никого не предали. Это не героизм в торжественном смысле слова. Это что-то поскромнее и поважнее.
Офицера, не вернувшего на борт неприкосновенный запас, впоследствии наказали. Название острова Итуруп в этой истории осталось советским — и остаётся российским по сей день.