Я лежала на каталке и смотрела в потолок.
Потолок был в трещинах. Одна шла от лампы к окну, раздваивалась у батареи и терялась за шкафом. Я успела изучить её всю, пока везли из приёмного по коридору, пока разворачивали, пока перекладывали. Потом трещина кончилась — начался мой потолок, белый и ровный, — и стало совсем нечем заниматься.
Рука болела.
Не та рука, которую сломала, — другая, куда вкололи что-то прямо в приёмном. Капельница уже не капала, трубка лежала поверх одеяла, белая и тонкая, как червяк.
За дверью я слышала шаги. Потом голоса — неразборчиво. Потом смех — чей-то, медсестры, наверное. Жизнь там шла своим чередом. Жизнь за дверью всегда идёт своим чередом.
Коля вошёл первым. За ним — доктор Скворцов, тот самый, невысокий, в очках, который говорил со мной в коридоре перед операцией. Серьёзное лицо, приятный голос. Я подумала, что он красивый, и удивилась, что успела об этом подумать.
Они вошли, и доктор Скворцов остановился у порога. Сказал Коле что-то — тихо, почти шёпотом. Я не услышала. Или услышала звук, но не слова — так бывает, когда говорят не тебе.
Коля кивнул.
Они больше ничего не сказали. Коля прошёл к окну. Скворцов вышел и прикрыл дверь — аккуратно, без щелчка.
Я лежала и смотрела в потолок — теперь уже свой, ровный.
— Коля, — позвала я.
— Что?
— Что он сказал?
Пауза. Небольшая, но я её заметила.
— Что всё нормально. Операция прошла хорошо.
— Это всё?
— Ну. Да. Что тебе нужен покой.
Я посмотрела на него. Он стоял у окна спиной. Смотрел во двор — там была стройка, я её видела ещё из коридора, кран поворачивался медленно, как будто думал.
— Коля, — сказала я снова.
— Что, Вер?
— Повернись.
Он повернулся. Лицо у него было обычное. Именно поэтому я поняла, что он врёт. Коля, когда врёт, всегда делает обычное лицо — чуть более обычное, чем нужно.
— Он сказал что-то ещё.
— Я же говорю тебе.
— Коля.
— Вера, ты только что с операции, тебе надо отдыхать.
— Я знаю, что мне надо. Что он тебе сказал?
Он помолчал. Посмотрел куда-то мимо меня — на капельницу, что ли, или на трубку.
— Потом поговорим, ладно?
— Потом — это когда?
— Ну, когда ты отдохнёшь. Когда поспишь.
— Я не хочу спать.
— Вера.
— Что «Вера»? Коля, мне сорок три года, я не ребёнок. Что он сказал?
Он подошёл. Взял стул — тот, что стоял у стены, — придвинул к кровати, сел. Взял мою руку — хорошую, правую, не ту, которую сломала.
— Они нашли что-то, — сказал он. — При осмотре. Рентген сделали шире, потому что упала неудачно. Там что-то видно. Они хотят проверить.
— Что проверить?
— Сделать дополнительные снимки. Он сказал — может быть ничего, случайная находка, это часто бывает. Но нужно проверить.
Я смотрела на него. Он смотрел на наши руки.
— Что именно они увидели?
— Он сказал — тень. На ребре. Может быть, от угла снимка, может быть, это ничего.
— А может быть — что?
— Вера, я не врач.
— Но он тебе сказал — что это может быть?
— Он сказал — могут быть разные причины. Воспаление, например. Или старая травма, которую не заметили.
— Или?
Коля наконец посмотрел мне в лицо.
— Или нужно проверить дальше. Он сказал — завтра придёт другой врач, специалист. Сделают томографию.
Я кивнула. Отвела взгляд к потолку. Трещин не было — ровный белый потолок. Ровный и совсем пустой.
— Почему тебе? — спросила я.
— Что — почему мне?
— Почему он сказал это тебе, а не мне?
— Вера, ты только вышла из наркоза, ты была...
— Я была в сознании. Я с ним разговаривала в коридоре.
— Ну, не знаю. Наверное, решил, что так лучше.
— Кто решил? Ты или он?
— Вера.
— Нет, правда. Ты попросил сказать тебе отдельно?
Коля убрал руку. Встал. Снова прошёл к окну.
— Я не просил ничего. Он вышел и сказал. Я не думал, что это надо обсуждать прямо сейчас.
— Когда надо? Завтра? Через неделю?
— Ну не сегодня же! Ты час как с операции.
— И что? Час как с операции — и при этом мне можно не знать, что происходит в моём теле?
— Вера, хватит.
— Нет, не хватит. Коля, это мои ребра. Это моё тело. Почему ты с врачом говоришь о моём теле без меня?
— Я не говорил! Он вышел и сказал два слова, я не успел ничего!
— Но ты кивнул.
— Что?
— Ты кивнул, когда он сказал. Я видела. Он говорил — ты кивал. Что это значит?
— Это значит, что я слушал человека!
— Или что вы договорились не говорить мне.
— Вера, господи, ну зачем ты так?
— Как — так?
— Ищешь, к чему придраться. Ты только что пережила операцию, я приехал сюда, сижу здесь с утра, и ты...
— Ты здесь с утра?
— С полудня, ну. С двенадцати.
— А сейчас сколько?
— Пять.
— Ты пять часов здесь?
— Четыре. Вера, это не важно.
— Спасибо, — сказала я.
Он замолчал. Посмотрел на меня.
— За что?
— За то, что сидел. Я не знала.
— Ну, что же мне было, домой уехать?
— Некоторые уезжают.
Он подошёл снова. Сел. Но руку на этот раз не брал.
— Вер, я не хотел тебя расстраивать. Правда. Врач сказал — может ничего, но надо проверить. Я решил, что скажу потом. Чтобы ты сначала отдохнула, поела, пришла в себя.
— Ты решил за меня.
— Я хотел как лучше.
— Коля. Ты хотел как лучше тебе. Чтобы не сидеть здесь и отвечать на мои вопросы.
— Это несправедливо.
— Может быть. Но это правда.
Он помолчал.
— Я не знаю, что тебе говорить, Вер. Вот честно. Что бы я ни сказал — всё не то.
— Скажи правду.
— Я сказал правду.
— Всю?
— Ну, что он ещё сказал... — Коля потёр лоб. — Он сказал, что тень выглядит нехарактерно для воспаления. Что форма немного другая. Поэтому хотят проверить.
— Форма.
— Да.
— И ты думаешь, что это...
— Я ничего не думаю. Я не врач.
— Но ты думаешь.
— Вера, не надо.
— Что — не надо? Думать? Я не могу не думать. Ты принёс мне эту информацию — неполную, половинчатую — и говоришь: не надо. Коля, я же теперь буду лежать и додумывать всё сама. Лучше бы ты сказал всё сразу и дал мне поплакать.
— Ты хочешь поплакать?
— Не знаю. Может быть. А ты не хочешь?
Он посмотрел в сторону.
— Ты хочешь, — сказала я тихо. — Я вижу.
— Вер, давай не будем.
— Ладно. Не будем.
Мы помолчали. Кран за окном всё поворачивался. Я смотрела на него — медленно, тяжело, куда-то нёс балку. Или не балку. Далеко было, не разобрать.
— Как дети? — спросила я.
— Нормально. Антошка в школе, Машка у твоей мамы.
— Мама знает?
— Что ты в больнице — да. Что упала, сломала руку. Больше не говорил.
— Правильно.
— Она рвалась приехать. Я сказал — незачем, всё в порядке.
— Спасибо.
— Антошка спрашивал.
— Что спрашивал?
— Когда ты приедешь. Я сказал — через несколько дней.
— Так и есть, наверное.
— Наверное.
Снова тишина. За дверью кто-то прошёл быстрым шагом. Тележка с железным дребезгом. Голос по громкоговорителю — неразборчиво, цифры какие-то.
— Коля, — сказала я.
— Да.
— Если это что-то серьёзное...
— Не говори так.
— Дай мне сказать.
— Вера...
— Коля. Дай мне сказать.
Он замолчал. Смотрел на меня — внимательно, как смотрят, когда очень не хотят слушать, но понимают, что придётся.
— Если это что-то серьёзное, я хочу знать сразу. Не через день, не через две недели, не тогда, когда «ты будешь готова». Сразу. Хорошо?
— Хорошо, — сказал он тихо.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— И не решай за меня, что мне лучше. Ты не знаешь, что мне лучше. Иногда ты угадываешь, но не всегда.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Если бы знал — сейчас бы не врал мне про «всё нормально».
Он не ответил. Это был честный ответ — честнее любых слов.
— Я не злюсь, — сказала я. — Я просто хочу, чтобы ты понял.
— Я понял.
— Правда?
— Правда, Вер.
Я закрыла глаза. Рука болела меньше — то ли привыкла, то ли лекарство начало действовать. В голове было странно — чисто, почти пусто, как комната, из которой убрали мебель. Мысли не успевали прийти, сразу уходили.
— Коля.
— Да.
— Ты когда домой?
— Не знаю. Может, останусь до вечера.
— Тебе не надо оставаться.
— Я хочу.
— Дети без тебя.
— Антошка взрослый, Машка у твоей мамы. Всё нормально.
— Ты устал.
— Нет.
— Устал. У тебя лицо усталое.
— У меня лицо всегда такое.
— Нет. Не всегда.
Я слышала, как он двигает стул. Чуть ближе, наверное.
— Вер, можно я возьму твою руку?
— Можно.
Он взял. Осторожно — как берут что-то хрупкое. Или что-то, за что боятся.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
— Ты не знаешь.
— Нет. Но я хочу, чтобы было.
— Это другое.
— Да. Другое.
Я не открывала глаз. Слышала его дыхание — ровное, немного хриплое, он давно собирался к врачу с этим хрипом, всё откладывал. Слышала тележку за дверью снова. Шаги. Чей-то смех — далеко, не в нашем коридоре.
— Коля, — сказала я, не открывая глаз.
— Что?
— Когда Скворцов придёт завтра — тот врач, специалист, — ты попросишь, чтобы говорил при мне? Не тебе отдельно, а при мне.
Пауза.
— Попрошу.
— Обещаешь?
— Обещаю, Вер.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда спи.
— Что?
— Там в кресле, у стены. Я видела, когда везли. Там кресло. Ложись и спи. Ты устал.
— Я не буду спать в больнице.
— Будешь. Ложись.
— Вера, я не...
— Коля. Ложись.
Он замолчал. Я слышала, как он встаёт, отодвигает стул обратно к стене. Как скрипит кресло под его весом. Как он устраивается.
— Неудобно, — сказал он через минуту.
— Я знаю.
— Как ты тут лежишь?
— Привыкаешь.
— Вер.
— Что?
— Всё будет хорошо. Я серьёзно говорю.
— Я слышу.
— Я не просто так говорю.
— Я знаю.
Кран за окном всё двигался. Скоро стемнеет — октябрь, темнеет рано. Кран остановится, стройка замолчит. Станет тише.
— Коля, — сказала я.
— Что? — голос уже был сонным, немного.
— Спасибо, что кивнул.
— Что?
— Врачу. Что кивнул. Ты же думал, что защищаешь меня.
— Думал.
— Я знаю. Просто не надо так.
— Ладно, — сказал он. — Не буду.
Я открыла глаза. Потолок был белый и ровный. Ни одной трещины. За окном кран поворачивался последний раз — медленно, прощально, — и замер.
Рука почти не болела.
Я закрыла глаза снова.
---
Скворцов пришёл на следующее утро в начале девятого. Не один — с ним была женщина в тёмно-синем халате, высокая, коротко стриженная, с папкой под мышкой. Они вошли вместе, и Коля, который дремал в кресле, вскочил почти сразу — и вид у него был такой, как у человека, которого застали за чем-то неловким.
— Вера Александровна, доброе утро, — сказал Скворцов. — Как вы себя чувствуете?
— Сносно, — сказала я. — Рука болит меньше.
— Это хорошо. Познакомьтесь — Елена Юрьевна, наш онколог.
Слово вошло в комнату и встало посередине. Как будто кто-то поставил стул там, где стула раньше не было.
Я посмотрела на Колю. Он смотрел на меня. Я посмотрела обратно на Скворцова.
— Онколог, — сказала я ровно.
— Это стандартная консультация, — сказал он быстро. — Когда мы видим тень неясного происхождения — мы всегда привлекаем профильного специалиста. Это не означает диагноза.
— Понимаю. Здравствуйте, Елена Юрьевна.
— Здравствуйте, — сказала женщина. У неё был тихий голос, но чёткий. — Вера Александровна, я посмотрела ваши снимки. Мне нужно задать несколько вопросов. Вы не возражаете?
— Не возражаю.
Она открыла папку.
— Вас в последнее время что-то беспокоит? Усталость, похудание, боли — не связанные с падением?
— Усталость — да. Но у меня двое детей и работа.
— Понимаю. Боли в спине, в груди?
— Иногда в спине. Но я много сижу.
— Кашель?
— Нет.
— Температура по вечерам?
— Не замеряла.
— Ночная потливость?
Я подумала.
— Бывает. Но я думала — возраст. Мне сорок три.
Елена Юрьевна что-то записала.
— Вы курите?
— Бросила восемь лет назад. До этого — лет десять.
— Ясно. — Она подняла взгляд. — Вера Александровна, я скажу вам прямо, потому что вижу, что вы этого хотите.
— Да, — сказала я. — Хочу.
— Тень на снимке расположена на четвёртом ребре, с внутренней стороны. Форма не характерна для посттравматических изменений или воспаления. Мы хотим сделать КТ с контрастом сегодня или завтра. До результатов томографии я не могу вам сказать ничего конкретного — ни хорошего, ни плохого. Это правда.
— Я понимаю, — сказала я.
— Вопросы есть?
— Есть. Если это окажется то, что я думаю, — какая стадия определяется по такому снимку?
— По обычному рентгену — никакая. Для стадирования нужны другие исследования. Сначала — КТ.
— Хорошо.
— Ещё вопросы?
— Нет. Пока нет.
Она кивнула. Снова что-то записала. Скворцов стоял у двери — молчал, смотрел в сторону.
— Коля, — позвала я.
— Что?
— Ты хочешь что-то спросить?
Он помотал головой. Потом — передумал:
— Как долго ждать результатов КТ?
— Час-полтора после процедуры, — сказала Елена Юрьевна. — Если сделаем сегодня, к вечеру будут.
— Хорошо, — сказал Коля. — Спасибо.
Врачи вышли. Скворцов прикрыл дверь — снова аккуратно, без щелчка.
Мы с Колей смотрели друг на друга.
— Ну вот, — сказала я.
— Вер.
— Ничего. Подожди. — Я отвернулась к окну. Кран работал — снова поворачивался, снова нёс что-то тяжёлое. — Дай мне минуту.
— Да, — сказал он. — Конечно.
Я смотрела на кран. Думала о том, что надо позвонить маме. О том, что Антошка вчера спрашивал когда я приеду. О том, что у меня на плите стоит кастрюля и я не помню — выключила или нет. О том, что у нас страховка не покрывает онкологию, надо проверить. О том, что восемь лет назад я бросила курить и думала — вот, молодец, теперь всё будет хорошо.
О том, что «всё будет хорошо» — это не обещание. Это просто слова.
— Коля, — сказала я.
— Да, Вер.
— Я выключила плиту вчера утром?
Долгая пауза.
— Я не помню, — сказал он.
— Съезди проверь.
— Вера, я не уеду сейчас.
— Коля. Съезди. Антошку забери из школы. Пообедай нормально, не из автомата.
— Вер...
— Я не умру за два часа. А ты три раза заходил в автомат за ночь, я слышала.
— Ты не спала?
— Почти не спала. Съезди. Привези мне чистое бельё и книгу. Ту, на тумбочке, знаешь?
— Зелёная?
— Синяя.
— А, синяя. Знаю.
— Вот. И зубную щётку нормальную, эта больничная — как наждак.
— Хорошо.
— И Антошке скажи — всё нормально, мама скоро. Не говори про томографию.
— Ладно.
— И маме не говори пока.
— Понял.
Он взял куртку. Постоял секунду у кровати.
— Вер.
— Что?
— Я быстро.
— Я знаю.
— Ты... ты как?
— Нормально, Коля. Иди.
Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком — не аккуратно, как у Скворцова, а просто.
Я лежала.
Потолок был белый и ровный.
Я думала: вот, значит, как это бывает. Лежишь. Смотришь в потолок. Врач выходит и говорит что-то мужу тихо. Муж кивает.
И ты лежишь и ждёшь, пока тебе скажут.
А потом — когда скажут — ждёшь чего-то ещё.
Кран за окном остановился. Потом снова пошёл — влево, медленно, с натугой. Что-то там строилось. Что-то большое. На это, наверное, уйдёт ещё года два.
Я подумала: надо было взять телефон у Коли. Посмотреть — что там за стройка, что будет. Жилой дом, наверное. Или торговый центр. Или больница — вот было бы смешно.
Усмехнулась — и удивилась, что могу.
---
КТ сделали в четыре. Меня везли на каталке по коридору — снова тот потолок с трещиной, снова поворот, снова лампы. Аппарат был холодный и громкий, гудел как-то по-деловому, как будто ему некогда. Медсестра сказала: лежите ровно, дышите спокойно, сейчас будет небольшое тепло — это контраст входит в вену.
Тепло было странным. Разошлось от руки к груди, к горлу — как будто выпила что-то горячее изнутри.
Я дышала.
Аппарат гудел.
Я думала: вот я здесь, в трубе, и где-то внутри меня что-то есть, что я не знаю. Уже было — пока я делала бутерброды, пока везла Машку к маме, пока ругалась с Колей из-за того, кто не вынес мусор. Было — а я не знала. Может, месяц. Может, больше.
Интересно, думала я, как долго мы носим в себе то, чего не знаем.
Наверное, долго.
Наверное, всю жизнь.
---
Коля вернулся в шесть. Привёз бельё, книгу — правильную, синюю, — зубную щётку и термос с чаем. И ещё мандарины, хотя я не просила.
— Мандарины зачем? — спросила я.
— Не знаю, — сказал он. — Стоял у кассы, взял.
— Антошка как?
— Нормально. Сделал уроки, сидел с телефоном. Я сказал — мама скоро. Он кивнул.
— Кивнул, — повторила я.
— Что?
— Ничего. Мандарин дай.
Он дал мандарин. Я стала чистить — трудно, одной рукой, — он взял, почистил сам, дольки разложил на тарелке. Мы ели и молчали. Мандарин был кислым, но запах — хороший.
— Плита была выключена, — сказал Коля.
— Я так и думала.
— Ты не думала. Ты тревожилась.
— Это одно и то же.
— Нет.
Я посмотрела на него.
— Когда ты стал таким умным?
— Всегда был, — сказал он. — Ты не замечала.
В половину восьмого пришла Елена Юрьевна. Вошла, закрыла дверь, поставила стул. Папка на коленях.
— Результаты готовы, — сказала она. — Я хочу объяснить вам, что мы видим на снимках. Вы готовы?
— Да, — сказала я. — Коля, ты готов?
— Да, — сказал он. Голос — ровный.
Елена Юрьевна открыла папку.
Я смотрела на неё. Потом — на Колю. Он смотрел на меня.
Кран за окном уже не работал — темно, смена кончилась. Стройка молчала. За дверью шаги — медленные, усталые, конец дня.
— Слушаю вас, — сказала я.
И Елена Юрьевна начала говорить.
Я слушала. Коля слушал. Мы слушали вместе, и она говорила нам обоим — мне и ему, не выходя и не понижая голос, — и это было правильно. Это было единственное правильное.
За окном — темнота. В коридоре — шаги. На тарелке — три дольки мандарина, которые мы не съели.
Я слушала.
И держала мужа за руку.
---
Она говорила двадцать минут.
Потом ушла, оставив распечатки. Коля взял их, посмотрел, положил на тумбочку лицом вниз. Я не попросила перевернуть.
За окном было темно. В коридоре — тише, чем днём.
— Ну, — сказал Коля.
— Ну, — сказала я.
Мы помолчали.
— Вер.
— Не надо.
— Я просто хочу сказать...
— Коля. Не надо ничего говорить. Не сейчас. Просто посиди.
— Хорошо.
Он придвинул стул ближе. Взял мою руку — снова правую, хорошую. Держал.
Я смотрела в потолок.
Она сказала: образование. Сказала: требует дообследования. Сказала: прогноз обсуждать рано. Сказала: есть варианты, есть протоколы, медицина сейчас другая, чем десять лет назад. Она говорила спокойно, без спешки, смотрела мне в глаза, а не в папку.
Я слушала и думала: вот оно. Вот то, что было внутри, пока я не знала.
И странным образом — теперь, когда знала, — стало чуть легче. Не хорошо. Не спокойно. Но — легче. Как будто что-то неясное, что давило где-то фоном, получило имя. Стало весомым, конкретным, с ним можно было разговаривать.
С неизвестностью не поговоришь.
— Коля, — сказала я.
— Да.
— Помнишь, как Антошка в шесть лет боялся темноты?
— Помню.
— Каждую ночь звал. Я к нему шла, включала ночник, и он засыпал. А однажды спрашиваю: Антош, ты чего боишься, там же ничего нет? А он говорит: я знаю, что ничего нет. Но мне страшно, пока я не вижу.
— Да, — сказал Коля тихо.
— Вот и я так. Мне было страшно, пока я не видела. А теперь — ночник включили.
— Это не ночник, Вер.
— Нет. Но всё равно.
Он сжал мою руку. Сильно, крепко — не как что-то хрупкое, а как что-то своё.
— Я никуда не уеду, — сказал он.
— Поедешь домой ночью. К детям.
— Утром вернусь.
— Ладно.
— Вер, я... — Он замолчал. Выдохнул. — Я вчера, когда он вышел и сказал — я не знал, как тебе говорить. Я правда не знал. Я не хотел врать. Я просто...
— Хотел ещё немного, чтобы у меня всё было хорошо.
— Да, — сказал он. — Именно.
— Я знаю. Я не злюсь.
— Ты имела право злиться.
— Имела. Но не хочу тратить на это. — Я помолчала. — Коля, мне надо будет много на что не тратить злость. На глупости — точно не надо.
— Это ты меня глупостью называешь?
— Нет. Тебя я называю мужем. Иногда — дурачком.
Он засмеялся. Тихо, коротко — но по-настоящему.
— Дурачком, значит.
— Дурачком с мандаринами.
— Ты же сама съела три дольки.
— Съела. Были кислые.
— В следующий раз возьму сладкие.
— В следующий раз возьми нормальную еду. Котлет каких-нибудь. В термосе.
— Котлеты в термос не влезут.
— Влезут, если маленькие. Мама умеет маленькие.
— Значит, всё-таки сказать маме?
— Не сейчас. Потом. Когда будет что-то конкретное говорить.
— Хорошо.
Я закрыла глаза. Слышала его дыхание — то самое, чуть хриплое. Надо будет напомнить про врача. Надо вообще много чего напомнить. Себе, ему, детям.
Надо.
— Коля.
— Да.
— Ты всё-таки съезди к врачу. К своему. По поводу дыхания.
— Вера...
— Я серьёзно. Ты три года собираешься.
— Да ничего у меня нет.
— Вот и проверь. Пусть скажут, что ничего нет, и ты успокоишься.
— Это ты меня сейчас лечишь? Из больничной койки?
— Да. Лежачая, но боевая.
Снова засмеялся. Я тоже — немного, краем.
— Ладно, — сказал он. — Схожу.
— Запишись на этой неделе.
— Хорошо.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Коля.
— Что?
— Я рада, что ты кивнул вчера.
— Что?
— Ну, врачу. Что кивнул. Ты был там — это важно. Пусть даже и кивал не тому.
— Это странный комплимент.
— Я странный человек.
— Да, — согласился он. — Но мой.
— Твой, — сказала я. — Иди уже домой. Антошке привет.
— Передам.
Он встал. Постоял секунду. Погладил мою руку — легко, сверху, — и пошёл к двери.
— Коля.
— Ну что ещё?
— Утром — раньше. Чтобы до обхода успел.
— В котором?
— В восемь.
— Буду в половину восьмого.
— Ладно.
— Вер.
— Всё, иди.
— Вера.
— Ну что?
— Я люблю тебя. Просто чтобы ты знала.
Я помолчала.
— Знаю, — сказала я. — Иди.
Дверь закрылась.
Я лежала одна.
Потолок — белый, ровный. Ни одной трещины.
За окном — тёмная стройка, неподвижный кран. До утра он не двинется. До утра всё будет стоять вот так — тихо, неподвижно, в темноте.
А утром — начнётся.
Снова загудит, заскрипит, закрутится. Поднимется что-то тяжёлое. Опустится на место.
Я взяла мандариновую дольку с тарелки. Кислая. Съела.
Потом вторую.
Потом третью.
И подумала: надо попросить Колю завтра взять ещё. Кислые даже лучше. В них хоть что-то настоящее есть.
Она сказала: есть варианты. Есть протоколы. Медицина сейчас другая.
Я повторила это про себя — медленно, как повторяют стихи, которые хочешь запомнить.
Есть варианты.
Есть протоколы.
Медицина сейчас другая.
Хорошо.
Значит — будем работать с тем, что есть.
Я закрыла глаза.
И почти сразу — первый раз за двое суток — уснула.