Отец должен провести сына в мир опасностей и приключений. Таких воспоминаний, связанных с папой, у меня немного, поэтому они на вес золота. Мне было лет восемь, стояло лето 2001 года. Отец работал на стекольном заводе, где и все мужики посёлка. Он ходил на работу через плотину речки Вижницы, перелезал через дырявый тогда забор из бетонных плит и шел в свою компрессорную. Эта компрессорная качала воздух в Гуту, где выдували стекло. На его работе, в небольшом здании, царила грубая атмосфера, всё было старое советское и грязное, пахло куревом. Похоже, там нужно было просто сидеть и следить за какими-то приборами, периодически доставать «Приму Ностальгию» без фильтра, но с лицом Ленина, и ждать, когда же кончится смена.
Отец часто с горящими глазами рассказывал о своей жизни в Норильске. Он говорил, что ездил там на рыбалку с друзьями ловить хариуса, причем ловить на «муху», это такая искусственная приманка. Если ему верить, в Заполярье реки полнились рыбой, как банки с сельдью в магазине «Продукты» в центре посёлка. И, конечно, после таких рассказов мне тоже хотелось испытать нечто подобное.
На Советской улице, где жила бабушка Зоя, в гараже лежали бамбуковые разборные удочки, оставшиеся, видимо, от деда Саши, который умер за три года до моего появления на свет. Гараж полнился всякими интересными вещами, до которых у меня не было допуска. Там стояли три мотоцикла: два «ИЖа», в том числе один новый, и «Сова», на которой ездил брат Максим. Были там и советские скоростные велосипеды, и какие-то инструменты, вещи, оставшиеся от предыдущих поколений. Всё это сгорело дотла на пожаре 2006 года.
Но удочки я успел сломать или потерять до пожара. Червей мы с отцом накопали во дворе, поднимая кирпичи и пни. Эти черви, должно быть, были не такими ароматными, как из навоза, но я, конечно, не пробовал. Это был мой первый поход на рыбалку. Идти нужно было на «Черный плёс». Так называлось место на реке Поль. Мы шли довольно долго, тогда встречались еще большие покосы, несколько стогов сена. Как-то прямо над нами пролетела большая птица, возможно, ястреб, но мое детское воображение было в восторге. Трава росла выше меня, но вода всё не показывалась. Наконец, мы вышли к узкой речке с черной водой. Не зря Паустовский сравнивал ее с дёгтем. Место совсем не было похоже на плёс, так что мы либо промахнулись, либо русло так заросло.
Такого количества комарья я не видел никогда, оно «свиньем валило», как писал Пушкин в «Путешествии в Арзрум». Я весь обмазался мерзкой холодной антикомариной мазью, а пальцы еще пахли внутренностями червей. Сосредоточиться на поплавке было сложно, приходилось отбиваться от комаров. Отец был где-то левее за кустами, а я правее, стоял день. Мой поплавок стал раскачиваться, вызвав у меня бурю эмоций. Я потянул удочку и почувствовал, как что-то тащит ее назад в воду. Наконец, из реки вылетела рыба, и я заорал «Па! Поймал! Карась!». Видимо, в моем словарном запасе не было других названий рыб, и пришлось использовать первое попавшееся. Папа прибежал с видом охотника, «Сашка, щурёнка какого поймал! Смотри-ка!». Отец был доволен. Детеныш щуки был примерно в два раза крупнее стандартного ротана, которыми кишели иванищевские пруды.
В тот день мы больше ничего не поймали. Похоже, эта несчастная рыбина только и родилась, чтобы активировать во мне рыбака. Мы еще долго сидели, кормили комаров, обедали бутербродами с копченой колбасой. Но надо было возвращаться домой. Мне показалось, что шли мы очень долго. Мои страхи уже были подпитаны предыдущими одиссеями за грибами, когда посёлок всё никак не показывался в темноте, а мы всё шли и шли, и я плакал.
Вернулись мы засветло на закате, и я потом всем с гордостью рассказывал про этого щурёнка. Варить из этой рыбы было нечего, как и жарить, но кот Барсик с большим удовольствием ее слопал, испачкав ковёр.