«Я был жестоко обижен Сталиным, - писал Власик, уже старый и больной, в своих мемуарах. - За двадцать пять лет безупречной работы, не имея ни одного взыскания, а только одни поощрения и награды, я был исключён из партии и брошен в тюрьму. За мою беспредельную преданность он отдал меня в руки врагов».
И тут же, без горечи, добавлял:
«Но никогда, ни одной минуты, в каком бы состоянии я ни находился, каким бы издевательствам я ни подвергался, находясь в тюрьме, я не имел в своей душе зла на Сталина».
Вот и судите сами, что это за человек, который двадцать пять лет кормил, одевал и охранял вождя, нянчил его детей, прикрывал собой от пуль, а потом из тюремной камеры писал ему письма, оставшиеся без ответа, и всё равно не держал обиды.
Таких людей в русской истории называли по-разному, и далеко не всегда почтительно.
В Гродненской губернии, в деревеньке Бобыничи, где и помещик-то был небогат, в мае 1896-го родился мальчик, которому судьба отмерила щедро всего, кроме детства.
К трём годам Коля Власик остался без отца и матери, и всё его учение уместилось в три класса церковно-приходской школы, после чего школа закончилась, а жизнь только начиналась.
В тринадцать лет он уже таскал кирпичи на стройке, потом махал киркой на железнодорожной насыпи, а к шестнадцати оказался на бумажной фабрике в Екатеринославе, где за гроши работал наравне со взрослыми мужиками.
Война четырнадцатого года забрала его в окопы, и тут выяснилось, что этот тощий белорусский парень с тремя классами за плечами умеет воевать лучше многих грамотных.
За какой-то бой (подробностей Власик в записках не оставил) ему повесили на грудь Георгиевский крест, произвели в унтер-офицеры, а потом осколок уложил его в госпиталь и увёз в Москву. Тут он и задержался.
В Февральскую революцию Николай Сидорович перевёл свой взвод на сторону восставших, успел хлебнуть пороху на Южном фронте, а в девятнадцатом году по партийной мобилизации попал в Особый отдел ВЧК, под начало Дзержинского, где молодой чекист занялся ликвидацией контрреволюционного подполья.
До тридцати одного года биография Власика ничем не отличалась от тысяч других судеб, принимавших участие на войне и революции.
Но в июне 1927-го на Лубянке громыхнуло, кто-то швырнул бомбу в здание комендатуры. Власика выдернули из отпуска в Сочи и поставили задачу взять на себя охрану Кремля, правительственных дач и лично товарища Сталина.
Прихватив прежнего сталинского охранника, литовца по фамилии Юсис, Власик первым делом отправился осмотреть подмосковную дачу, куда вождь выезжал по воскресеньям.
А то, что он там увидел, Власик описал потом в записках.
Человек, которому полмира заглядывало в рот, ездил сюда по выходным с семьёй и кормился бутербродами, завёрнутыми дома в бумагу.
Телефонной линии до Москвы не существовало, готовить было некому, а спать, надо полагать, приходилось на чём придётся. Власик, выросший в нищете и оттого знавший цену порядку, взялся за дело с крестьянской хваткой.
Он доставил на дачу постельное бельё с посудой и сговорился насчёт провизии с ближайшим совхозом. Потом определил на кухню повариху, а заодно протянул прямой телефонный провод до Москвы.
Юсис, человек осторожный, решил на себя ответственность не брать и предложил Власику самому объяснить хозяину, откуда на даче вдруг взялись чистые простыни и горячий обед. Власик объяснил. Сталин выслушал, оглядел всё и кивнул: добро. С этого дня охранник и хозяин не расставались четверть века.
В ноябре 1932-го в кремлёвской квартире случилась трагедия, Надежды Аллилуевой не стало. Сталин почернел от горя, замкнулся и ещё глубже ушёл в работу. Детьми заниматься ему было некогда, да, по правде сказать, и раньше он уделял им не слишком много времени.
И вышло так, что роль старшего в доме досталась человеку, который и без того жил при хозяине безотлучно. Власик, человек без педагогического образования (да и без всякого образования, положа руку на сердце), стал нянькой, гувернёром и воспитателем для Светланы, Василия и приёмного Артёма Сергеева.
В записках он оставил об этих годах немало подробностей.
О шалостях Василия приходилось докладывать отцу, но Власик, скрепя сердце (по его собственному выражению), старался смягчать провинности мальчика, зная, что Сталин спуску детям не даёт.
Благодарности за эту заботу он дождался много позже и совсем не от тех, кого ожидал. Светлана Аллилуева в своих «Двадцати письмах к другу» прошлась по бывшему воспитателю без пощады, назвав его «невероятно малограмотным, грубым, глупым, но вельможным». А вот приёмный сын Артём Сергеев, выросший рядом с тем же Власиком, вспоминал по-другому:
Одного и того же человека двое его воспитанников запомнили так по-разному, что впору усомниться, об одном ли Власике идёт речь. Дочь увидела хама при дворе, приёмный сын, наоборот, разглядел незаменимого работягу, которого погубили интриганы. Правда, как водится, где-то посередине, и достать её оттуда уже некому.
Между тем, читатель, пока Власик нянчился с детьми вождя, он ещё и выполнял свою основную работу, причём блестяще. Именно он придумал систему нескольких одинаковых кортежей, двигавшихся по разным маршрутам (этой хитростью спецслужбы пользуются по сей день).
В 1935 году, когда катер, на котором Сталин прогуливался близ мыса Пицунда, обстреляли с берега, Власик усадил вождя на скамейку, накрыл собой и крикнул мотористу «В открытое море!» (стрелявшего потом допросили, он плёл что-то про незнакомый номер катера, но дело пахло скверно).
На конференциях союзников в Тегеране, Крыму и Потсдаме он отвечал за безопасность всех трёх делегаций, включая американскую, снабжал гостей русскими бутербродами в два кулака размером (англичане с их крошечными сандвичами были посрамлены), а между заседаниями ухитрялся щёлкать фотоаппаратом, и его снимки «Большой тройки» печатались в газетах по обе стороны океана.
За Тегеран ему дали орден Ленина, за Ялту наградили орденом Кутузова первой степени, а за Потсдам повесили на грудь ещё один орден Ленина. Спал Власик в комнатке рядом со сталинской спальней, и рабочий день его не заканчивался никогда.
Личной жизни у генерала, по сути, не было (хотя жена Мария Семёновна ждала его дома, видела мужа редко и жаловалась на это, вероятно, тоже без особого толку).
Двадцать девятого августа 1948 года врач-кардиолог Лидия Тимашук написала Власику письмо, в котором сообщала, что у члена Политбюро Жданова, которого она обследовала на Валдае, обнаружился инфаркт, а кремлёвские профессора ставят ему другой диагноз и разрешают гулять по парку.
Власик передал письмо по инстанции, оно дошло до Абакумова и до самого Сталина. Вождь прочёл донесение, пожал плечами и размашисто вывел на полях: «В архив».
Тридцать первого августа Жданова не стало. Записку Тимашук подшили в папку, и четыре года она тихо желтела на полке, никому не нужная. А потом, в пятьдесят втором, следователь по особо важным делам Рюмин раскопал её и сообразил, какой это козырь, ведь выходило, что кремлёвские врачи фактически погубили члена Политбюро неправильным лечением, а охрана покрывала их.
Так родилось «дело врачей», и крайним в нём оказался Власик. Вот вам и насмешка судьбы. Хозяин сам отправил бумагу в архив, а виноватым назначили слугу, который всего лишь выполнил распоряжение.
«Никаких данных, порочащих профессоров, не было, о чём я и доложил Сталину», - объяснял потом Власик.
Да только слушать его уже никто не собирался.
А Берия к тому времени подбирался к генералу давно и терпеливо, как кот к воробью. Он знал, что вождь живёт аскетом и терпеть не может чужого барства, и аккуратно подсовывал ему донесения, мол, Власик на конференции в Потсдаме прихватил рояль с пианино и племенной скот (корову с быком он и правда отправил в разорённую войной деревню сестры), на правительственных дачах в отсутствие хозяина гуляют и пьют, да и сам Николай Сидорович неравнодушен к женскому полу (а для сталинского ближнего круга это был грех похуже казнокрадства).
Капля за каплей, доносик за доносиком, и к весне пятьдесят второго терпение Сталина лопнуло.
Двадцать девятого апреля Власика сняли со всех постов и отправили в уральский городок Асбест, на должность заместителя начальника исправительно-трудового лагеря.
Вчерашний генерал-лейтенант, распоряжавшийся ведомством со ста семьюдесятью миллионами рублей годового бюджета, увешанный орденами до подбородка, в одночасье сделался мелким лагерным начальником на краю света.
В декабре пятьдесят второго Власика арестовали. Когда за ним захлопнулась дверь, он сказал конвоирам фразу, которую потом вспоминали все, кто её слышал: «
Убрали меня, значит, скоро не будет и Сталина».
Начались допросы, на которых, по словам его дочери Надежды, не стеснялись в методах. Из камеры он слал письма Сталину, одно за другим, но ни на одно не пришло даже отписки.
А пророчество между тем сбывалось. Первого марта пятьдесят третьего Сталина нашли на полу кунцевской дачи, а пятого марта его не стало, и то, что случилось между этими датами, говорит о Власике больше любых характеристик.
Новая охрана, поставленная вместо него, с самого утра знала, что хозяин не подаёт признаков жизни, но до вечера никто не посмел переступить порог. Дочь генерала потом скажет:
Судили Власика уже при Хрущёве, в январе пятьдесят пятого за злоупотребление служебным положением при особо отягчающих обстоятельствах.
Дали десять лет ссылки, сняли генеральские погоны и отобрали все ордена до последней медали. Амнистия подрезала срок наполовину, а в пятьдесят шестом президиум Верховного Совета и вовсе помиловал его, сняв судимость.
Власик сел в поезд до Москвы, вошёл в свою бывшую квартиру и увидел чужие замки на дверях комнат, жильё успели заселить посторонними людьми, вещи исчезли, а встречать бывшего генерала было некому.
Годами он писал в инстанции, ходил на приёмы, просил восстановить партбилет и вернуть награды, и годами получал отказ.
Вечерами, запершись в комнате, надиктовывал на магнитофон воспоминания, где защищал Сталина с той же упрямой верностью, с какой когда-то закрывал его от пуль (многие «хрущёвцы» к тому времени давно открестились от покойного вождя, а Власик не отрёкся ни единым словом).
Восемнадцатого июня 1967 года Николая Сидоровича не стало, тяжёлая болезнь довершила то, что начали тюрьма и ссылка. Архив его изъяли и засекретили, рассекретила его ФСО только в 2011-м.
Реабилитировали Власика посмертно, в 2000 году, спустя тридцать три года. Награды вернули приёмной дочери Надежде в 2001-м.
Принципы охраны первых лиц, которые Власик выдумывал на ходу, от кортежей-обманок до коридоров безопасности на международных конференциях, живы до сих пор и составляют основу работы федеральной службы охраны.
А вот в историю Николай Сидорович вошёл под кличкой «верный пёс», а в мемуарах ни разу не написал о себе ни одного доброго слова. Впрочем, тень и не должна отбрасывать собственную тень.