Я стояла в кухне и считала тарелки на верхней полке, когда Серёжа сказал, что денег на карте больше нет. Вот так, между делом, пока наливал себе чай. Я даже не сразу поняла, о какой карте — у нас их три. Но он говорил о той самой, зелёной, на которую я откладывала с октября.
Пять месяцев. Каждую зарплату я переводила туда фиксированную сумму, иногда чуть больше, если удавалось сэкономить. Не покупала себе новые сапоги, хотя старые протекали по шву. Три раза прошла мимо блузки в торговом центре, которая сидела идеально. Перестала заказывать доставку еды, хотя после двенадцатичасовых смен в поликлинике хотелось просто лечь. Но я готовила сама, каждый вечер, потому что цифра на карте росла и от этого мне становилось спокойно.
Сто сорок две тысячи четыреста семнадцать рублей. Этого хватало на кухонный гарнитур из «Леруа» — не шикарный, обычный, белый, с нормальными петлями и выдвижными ящиками. И на духовку. Большую, с конвекцией и двумя противнями в комплекте. Я модель выбрала, сохранила в закладках, показывала Серёже три раза. Он каждый раз кивал: «Бери, Лен, заслужила».
Пасха в этом году в конце апреля. Серёжина мать ещё зимой начала намекать, что хорошо бы собраться всей роднёй. Ей семьдесят четыре, ездить куда-то тяжело, а у нас трёшка — переехали два года назад, когда поженились. Квартира досталась от Серёжиного дяди по наследству, мы сделали косметику, но кухню не трогали. Там стоял старый гарнитур цвета топлёного молока, с отслоившейся плёнкой на нижних шкафах, и духовка лет пятнадцати. Дверца закрывалась, только если прижать коленом. Температура гуляла градусов на тридцать, нижний тэн работал через раз. Я пекла в ней, конечно. Но каждый раз — лотерея: то подгорит, то не пропечётся, то дверца распахнётся в процессе.
Я представляла себе этот праздник. Не картинку из журнала, а нормальный семейный день, когда людям хорошо у тебя дома. Кулич получается ровный, потому что духовка держит температуру. На столе есть место, потому что столешница не завалена тем, что некуда убрать. Свекровь садится и ей не надо двигать табуретку, потому что стулья нормальные и их хватает.
Серёжа сам говорил в январе: «В этот раз сделаем по-человечески». Я показала ему раскладку — гарнитур, доставка, установка, духовка. Он посмотрел, кивнул: «Давай, копи, я в марте подкину, будет с запасом». Я и копила.
Меню я начала составлять в феврале. Если готовить на двенадцать человек, считать надо заранее. Двенадцать — это Серёжина мать, сестра с мужем, племянница с парнем, брат с женой и дочкой, мы с Серёжей, и моя мама — она одна, я её позвала. Три вида куличей — обычный, с цукатами и шоколадный. Творожная пасха, мясо запечённое, салат, закуски. Для мяса нужна нормальная духовка. Для трёх куличей одновременно нужна нормальная духовка. В старой помещался один, и то если форма не слишком широкая.
Серёжа это знал. Мы обсуждали раз пять за последние месяцы. Я говорила: закажу гарнитур в начале апреля, за две недели установят, к Пасхе успеем. Он отвечал: «Нормально, Лен, всё успеем». И мне в голову не приходило проверять карту. Зачем? Я туда только переводила. Карта лежала в ящике тумбочки, привязана была и к его телефону — мы так сделали сразу, когда открывали, чтобы он тоже мог переводить. Он за пять месяцев не перевёл ни рубля. Но снять — снял.
— Серёж, как это — нет? Куда делись? — Я стояла с тарелками в руках.
— Я Наташе перевёл. — Сказал спокойно, как будто о двух тысячах на обед.
Наташа — его дочь от первого брака. Двадцать шесть лет, живёт в Казани, работает менеджером в рекламном агентстве. У нас с ней отношения ровные. Не дружим, но когда приезжает — раз-два в год — я ей комнату готовлю, нормально общаемся. Я никогда не считала, сколько Серёжа ей переводит.
— Всю сумму? — Я поставила тарелки на стол.
— Ну, она сказала, что ей на весну нужно — обувь, одежду, там что-то по квартире. Спросил, сколько надо, она говорит — тысяч сорок хватит. Я подумал и перевёл всё, чтобы нормально себе взяла, не экономила.
Подумал. Подумал и перевёл сто сорок две тысячи, когда просили сорок.
Я молчала. Не потому что не знала, что сказать. Внутри стало пусто. Не злость, не обида — пустота. Как будто те пять месяцев, когда я мёрзла в старых сапогах и варила суп вместо того, чтобы заказать нормальную еду после суток, — всё это было зря.
— Серёж, это были деньги на кухню. На гарнитур и духовку. К Пасхе. Ты знал.
— Ну Лен, ну что такого. Духовка работает. Ну кривая дверца — подопри полотенцем, как всегда. Кухню потом сделаем, летом, я премию получу. А Наташке сейчас надо было.
Наташке надо было. Сорок тысяч. А он перевёл сто сорок две, потому что захотел быть хорошим отцом. Не потому что она плакала. Не потому что случилось что-то страшное. Ему приятнее было перевести много, чем мало. После перевода она написала: «Папочка, спасибо, ты лучший» — и он ходил с этим сообщением весь день. Я видела. Он показывал мне его вечером, как будто ждал, что я тоже порадуюсь.
— А гости? — Я села на табуретку. — Ты же сам всех позвал. Мать, Ирку с Толиком, Андрея с семьёй.
— Ну да. Ну и что, придут, ты приготовишь что-нибудь. Не обязательно десять блюд.
Я приготовлю что-нибудь. Денег нет, кухни нет, духовка еле дышит — но двенадцать человек придут, и я приготовлю. На мне продукты, готовка, сервировка, уборка, а он будет сидеть с братом, обсуждать футбол. Как всегда. И мать его будет хвалить: какой Серёжа молодец, какой хозяин.
— Лен, ну не делай трагедию. Купи красивую скатерть, поставь цветы. Родня не на кухню приходит, а к нам. Никто не заметит, что гарнитур старый.
Никто не заметит. Потому что никого не волнует, в каких условиях я это делаю. Приходят, едят, говорят спасибо, уходят. А я потом два дня мою посуду и вытаскиваю из духовки противни, которые не выезжают до конца, потому что направляющие погнулись.
В ноябре я ходила в магазин бытовой техники. Просто посмотреть. Стояла перед витриной с духовками, трогала стекло. Консультант подошёл, начал рассказывать про модели. Я слушала, кивала, и мне было хорошо. Не от духовки, а от того, что я знала — могу себе позволить. Заработала. Через три месяца она будет стоять у меня дома. Это было моё. Мой план, мои деньги, моё ожидание.
И вот его нет.
Серёжа допил чай, поставил кружку в раковину и пошёл в комнату. Для него разговор был закончен. Наташа довольна, гости позваны, жена что-нибудь приготовит. Всё нормально.
Я просидела на кухне долго. Не рыдала, не накручивала себя. Просто сидела и смотрела. Плёнка пузырится на нижнем шкафу. На столешнице два следа от горячей сковородки — года три не оттираются. Духовка с кривой дверцей, перемотанной изолентой, чтобы не скрипела. Холодильник гудит громче телевизора. На нём магнитом приколот список продуктов — два листа, мелким почерком, с пометками «если найду дешевле».
Я встала и сняла список. Сложила пополам и убрала в ящик.
На следующий день после работы я поехала не в «Леруа». Поехала в кондитерскую на Профсоюзной — ту, где делают готовые пасхальные корзины. Неделю назад видела рекламу и подумала: кому это надо, покупать готовое. А теперь стояла перед витриной и выбирала.
Корзина на двоих — четыре восемьсот. Небольшой кулич, не домашний, но аккуратный, с белой глазурью. Творожная пасха в маленькой форме. Четыре крашеных яйца. Кусок буженины в вакууме. Конфеты, красиво завёрнутые. Всё в плетёной корзинке, перевязанной лентой.
Я купила. Расплатилась обычной картой, с зарплатного счёта.
Вечером Серёжа пришёл, увидел корзину на столе:
— Это что?
— Это Пасха. На нас двоих.
— В смысле?
— В прямом. Звони всем и отменяй. На двенадцать человек в этой духовке я печь не буду. Не из чего и не на чем.
Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то не то. Не страшное, не обидное — непонятное.
— Лен, ну ты чего. Мать обидится. Она настроилась.
— Значит, объяснишь. Скажешь как есть. Или как хочешь — мне всё равно. Но двенадцать тарелок обратно я не достану.
— Из-за духовки?
— Из-за всего, Серёж. Но тебе это пустяки. Скатерть, полотенце на дверцу, что-нибудь приготовить. Вот я и решила по-пустяковому. Корзинка готовая, кулич чужой, мне руки пачкать не надо.
Он не нашёлся что ответить. Постоял, посмотрел на корзину, на меня. Ушёл в комнату.
Я за ним не пошла. Не стала ничего объяснять. Пять месяцев объяснений лежали на карте его дочери, которая просила сорок тысяч, а получила сто сорок две.
Утром он позвонил матери. Я слышала из кухни — мялся, говорил что-то про то, что решили в этом году тихо, вдвоём, Лена устала на работе. Мать расстроилась. Он разговаривал минут пятнадцать, потом набрал сестру. Потом брата. Я не вслушивалась. Его гости, его праздник, его решение их позвать — вот пусть он и отменяет.
После звонков он зашёл на кухню и сел напротив.
— Мать сказала, что может сама кулич привезти.
— Пусть привозит. Но стол на всех я не накрываю. На двоих. Хочешь — позови маму, я не против. Но стол — эта корзина и то, что есть.
— А что есть?
— Яйца. Масло. Обычный набор. Серёж, если бы у меня была нормальная духовка и кухня, сейчас стоял бы стол на двенадцать человек. Ты это понимаешь?
Он промолчал. Встал, оделся, уехал. Я не спрашивала куда.
Достала из холодильника яйца. Два. Белых, ровных, без трещин. Развела краску в двух кружках — красную и синюю. Раньше красила двадцать штук, в пять цветов, наклейки покупала. А сейчас — два яйца, две кружки, две ложки.
Пока они лежали в краске, открыла верхний шкаф. Те десять тарелок, что достала позавчера, стояли стопкой на столе. Белые, с тонкой золотой каймой — купила специально к празднику, в марте. Недорогие, но чистые, новые, нарядные. Подняла стопку, задвинула обратно в шкаф. Закрыла дверцу.
Достала яйца из краски, положила на бумажное полотенце. Красное и синее. Убрала кружки в раковину. Вытерла стол. Поставила корзину на чистое место, рядом — два яйца.
Сняла фартук и убрала в ящик.