🌕Василий сделал в ней аккуратное отверстие, продел ленточку — и повесил в кухне на гвоздик. Там, где и часы, и полотенце, и всё человеческое, привычное.
Василий с семьёй любили свою дачу. И не только за грядки и ягоды — за то чувство, когда выходишь утром на участок, а воздух будто чистый лист: хочешь — сажай, хочешь — подкрашивай, хочешь — просто живи.
В тот выходной хозяин решил обновить забор.
Таня на кухне возилась с обедом — что-то уже шкворчало, пахло жареным луком и свежим укропом. Сын с другом гоняли на велосипедах по дачным улицам, то исчезая за поворотом, то снова возникая с криками и смехом.
Погода стояла как по заказу: не жарко, сухо, без ветра — самое то для краски. Василий уселся на стульчик, поставил рядом банку, крышку положил справа, чуть в сторонке. Из радиоприёмника тянулась спокойная мелодия, такая дачная, будто сама по себе: без спешки, без тревоги.
Комаров не было — благодать.
Рядом цвели лилии. Густой куст стоял у забора, высокий, упругий, и белые головки смотрели в сторону солнца, как люди на фотографиях: тихо и гордо.
Василий увлёкся. Кисть ходила ровно, доска за доской становилась тёплой, свежей, “как новенькая”. И вдруг он поймал странность — совсем маленькую, на краю внимания:
ветра не было, а лилии колыхались.
Не так, чтобы сильно — нет.
Но так, будто кто-то проходил внутри куста, аккуратно раздвигая стебли. Василий даже кисть на секунду остановил, прищурился.
Неподалёку у крыльца лежала собака Найда. Сначала дремала, но теперь подняла голову и стала следить за кустом — не моргая. То тихо поскуливает, то ворчит, как старая бабушка на скамейке: “не нравится мне это”.
— Найда… ну что ты бурчишь? — сказал Василий, не поднимаясь. — Всё тебе этот куст покою не даёт. Кот, наверное, соседский. Место приглянулось.
Он говорил с собакой и снова взялся красить, но Найда не успокаивалась. И что самое странное — к кусту она не бежала. Не кидалась, не лаяла. Просто лежала и смотрела, как на что-то… непонятное. И от этого взгляда у Василия стало неуютно.
— Да хватит тебе… — буркнул он и, чтобы прекратить эту настороженность, нашёл возле ножки стула маленький камешек и кинул в куст.
Шум в кусте стих.
Лилии замерли.
Василий встал, подошёл ближе, раздвинул стебли… кота не было. Даже шороха не осталось. Только земля под кустом, сухая, чистая — и тень от листьев, как кружево.
И в эту минуту по ногам Василия пробежал холодок — будто ветерок, которого ещё секунду назад не существовало. Он не успел толком удивиться, как раздался негромкий звук:
дзынь.
Это звякнула крышка от банки с краской — та самая, что лежала справа. Василий обернулся.
На крышке, в свежей краске, был отпечаток.
Маленький.
Размером — как у грудничка.
Но с четырьмя пальцами.
Василий стоял, не двигаясь, и смотрел на него так, будто глаза пытались объяснить мозгу: “нет, это не то, что ты думаешь”.
— Ну батенька… — пробормотал он себе под нос. — Краской, что ли, надышался…
Из дома позвала Таня:
— Вася! К столу!
Он взял крышку двумя пальцами, осторожно, как вещь чужую, и пошёл в дом.
— Таня… я, по-моему, краской надышался. Мерещится что попало. Посмотри. Ты тоже это видишь или только я?
Он протянул крышку жене.
Таня взяла.
Замерла.
— Это что?.. — тихо спросила она. — Ты шутишь?
Василий покачал головой.
— Нет. Не шучу.
Она смотрела и смотрела, будто в краске могло что-то исчезнуть от пристального взгляда.
— На стопу похоже… — сказала наконец Таня. — Правда похоже.
И кивнула — медленно, неуверенно, но кивнула.
Василий рассказал всё, как было: про куст без ветра, про Найду, про камешек и про звон крышки. Весь вечер они крутили крышку в руках, обсуждали, спорили, пытались придумать объяснение, которое не звучало бы смешно.
Даже соседей позвали “на экспертизу”.
Соседка, женщина начитанная, с привычкой говорить загадочно, сказала вдруг:
— Я где-то читала… у английского автора… будто эльфы живут там, где лилии. Особенно где они густые, как занавес. Они тихие. Их не видно. Только следы иногда остаются… когда им зачем-то надо.
Василий фыркнул, хотел пошутить — но не получилось. Потому что Найда весь вечер лежала у двери и поглядывала на крышку так, будто знала про неё больше всех.
С того дня крышку не выбросили.
Не смогли.
Василий сделал в ней аккуратное отверстие, продел ленточку — и повесил в кухне на гвоздик. Там, где и часы, и полотенце, и всё человеческое, привычное.
И иногда, когда на даче стояла тишина без ветра, а лилии вдруг начинали шевелиться сами по себе, Таня бросала взгляд на крышку и говорила шёпотом:
— Ну что… живёте?
А Василий не отвечал.
Только невольно смотрел на куст.
И красил забор чуть быстрее.
