Промозглым осенним днем мы с Ириной шли по Кривоколенному переулку, прогуляться на Чистые пруды. Слякоть и свинцовое небо над головой - еще не повод отказывать себе в прогулке, правда?
Неожиданно Ира спросила меня:
— А что это за высокая колокольня, или башня? Не могу разобрать, — и указала рукой влево.
— Да это же Меншикова башня, церковь Архангела Гавриила, отвечал я.
— Проходя по Кривоколенному, я ее вижу, эту башню, и думаю о том, что сейчас поверну в Архангельский переулок, и посмотрю поближе, но она как-то скрывается за домами первой линии, и несмотря на свою высоту, уже и не видна...
— Если захочешь что-либо надежно спрятать, положи это под фонарем, — рассмеялся я. — Это удивительно, но так и есть, башня словно прячется от прохожих. А вот сфотографировать ее практически невозможно, только на широкоугольный фотоаппарат, либо сверху, но сейчас небо "закрыто", и фотографирование с высоты запрещено.
— Расскажи про эту башню, если ты что-то про нее знаешь, как и кем она построена.
— Известно мне не очень многое, да и сведения сами по себе скудны. История этой церкви началась при Петре первом, а если точнее, при Алексашке Меншикове, фаворите царя.
Замысел
Год 1704‑й. Москва ещё дремала в старых обычаях, но уже чуяла дыхание новой эпохи. На Мясницкой улице, где воздух ещё помнил смрад Поганых прудов, теперь чистых и благоухающих, раскинулись владения Александра Даниловича Меншикова — «полудержавного властелина», любимца Петра Алексеевича.
— Иван, — Меншиков обернулся к зодчему Зарудному, — надобно так сделать, чтоб вся Москва ахнула. Чтоб выше Ивана Великого встала!
Зарудный, человек степенный, погладил бороду:
— Александр Данилович, дело-то дерзкое. Запрещено ведь выше кремлёвских строений возводить… Сам указ помнишь? Ещё при царевне Софье издан: «Да не дерзнёт никто вознести строение своё выше колокольни Ивана Великого, что в Кремле стоит, яко знак единства и державности земли Русской».
Меншиков усмехнулся, откинулся на спинку кресла:
— А кто ж указ сей блюсти будет? Софья-то в Новодевичьем, власть её кончилась. Да и Пётр Алексеевич на то смотрит иначе. Он новое строит, а не старое бережёт.
— Да ведь народ-то помнит указ, — настаивал Зарудный. — В Кремле не одобрят. Бояре шептаться начнут: «Вот, мол, Меншиков себя выше государя ставит…»
— Бояре! — Меншиков хлопнул ладонью по столу. — Старые бояре, что при Софье сидели, теперь в опале. А новые — мои приятели да сослуживцы. И сам Пётр велел мне дом свой украсить так, чтоб видно было: новая Россия не старого покроя. Он мне сказал: «Алексашка, покажи им всем, как Москва меняться будет!»
Зарудный вздохнул:
— Вестимо, государь так велит… Да только страх берёт: не навлечём ли мы беду на себя и на храм сей? Грех ведь — гордыню являть.
— Никакой гордыни! — горячо возразил Меншиков. — Это ж не для моей славы, а для славы России новой! Чтоб видели все: Москва теперь не дремотная старая столица, а город европейский, передовой. Пётр хочет, чтоб мы не отставали от Амстердама да Лондона. А как показать это лучше, чем делом? Делай, Иван, по чертежам Трезини, да чтоб с размахом, с западным изяществом, но чтоб и наша, русская стать чувствовалась.
И закипела работа. Каменотёсы из Ярославля да Костромы камень тесали, итальянцы лепнину да вазоны белокаменные вырезали, швейцарский мастер Фонтана золочёную резьбу готовил.
Слухи о дерзком замысле разнеслись по Москве быстро. В трактирах за кружкой пива купцы переговаривались:
— Слыхал? Меншиков хочет башню выше Ивана Великого поставить!
— Да неужто дозволят? Ведь указ есть…
— А ему всё дозволено — он же с самим Петром в одной грязи валялся, когда кораблики по Яузе пускали.
— Ох, не к добру это… Не по чину строить выше Кремля. Господь не потерпит гордыни.
Даже в Кремле шептались. Старый дьяк, качая головой, говорил молодому подьячему:
— Видал, куда дело идёт? Раньше за такое — в Сибирь бы сослали, а теперь — поощряют. Меншиков, вишь, выше всех хочет встать. Да только не нами поставлено, не нам и менять…
Но Меншиков не обращал внимания на пересуды. Он знал: Пётр на его стороне. И действительно, когда слухи дошли до государя, тот лишь рассмеялся:
— Пусть строит! Нам новые высоты нужны, а не старые запреты. Москва должна расти, а не стоять на месте.
К 1707 году вознеслась башня на 84,2 метра — на 3,2 метра выше Ивана Великого! Три каменных восьмиугольника, два деревянных яруса, а над всем — тридцатиметровый шпиль с золочёным ангелом, что крестом благословлял всю Москву.
Пётр, приехав посмотреть, хлопнул Меншикова по плечу:
— Ну, Алексашка, превзошёл сам себя! Теперь Москва не старая баба в сарафане, а барыня в парче!
Горожане дивились: по воскресеньям толпы стекались к башне — кто полюбоваться белокаменными вазонами, кто прочесть надписи на картушах: «Дом Мой — дом молитвы», «Аз есмь путь к истине и живот». Внутри храм поражал богатством: под куполом сияло Всевидящее Око, на стенах — сюжетная живопись, резные карнизы, херувимы в картушах.
По вечерам, когда солнце окрашивало шпиль в розовый цвет, башня казалась не зданием, а сказкой, случайно оказавшейся среди городских крыш. Купцы шептались на Гостином дворе: «Видали, как Меншиков себя поставил выше Кремля? Не к добру это…» Боярыни, крестясь, говорили: «Гордыня — грех тяжкий, помяните моё слово…» А мастеровые, глядя на башню, лишь качали головами: «Красота‑то какая… да только не по чину она, ох, не по чину!»
Шли годы. Башня стояла, сверкая на солнце золочёным ангелом. Колокольный звон разносился по всей Москве, напоминая о силе и славе Меншикова. Но в воздухе уже витало предчувствие беды — словно сама природа готовилась напомнить человеку о его месте перед лицом вечности…
Гордыня и кара
1723 год. Июнь. Душно. Воздух тяжёл, словно перед бедой.
Священник Василий Андреев, выходя из храма после вечерней службы, вдруг пошатнулся и упал замертво. Горожане переглядывались, крестились: «Не к добру это…»
На следующий день, во время отпевания, небо почернело. Молния, словно нацеленная, ударила прямо в золочёного ангела. Вспыхнуло дерево верхних ярусов.
— Пожар! — закричал кто‑то.
— Воды! Ведра! — метались люди внизу.
Но что сделать на такой высоте? Шпиль, охваченный пламенем, накренился и рухнул. За ним, с грохотом, обрушились колокола — пятьдесят тонн металла проломили своды, увлекая за собой остатки убранства.
— Икону! Икону Божией Матери спасите! — надрывался староста.
Её успели вынести и позже перенесли в село Семёновское. Остальное поглотил огонь.
В народе говорили: «Вот и свершилась кара за гордыню Меншикову!» Сам же Александр Данилович, уже давно живший в Петербурге, лишь махнул рукой: «Что ж, видно, не судьба…»
Полвека забвения
Пятьдесят лет стояла башня обугленным призраком, напоминая о былом величии и падении. Ветер свистел в проёмах, дождь размывал лепнину, снег скапливался на разрушенных ярусах. Службы шли лишь в малых приделах — на хорах да в трапезной.
В 1773 году приехал сюда Гавриил Измайлов, дворянин просвещённый, масон. Осмотрел руины и молвил:
— Восстановим, но не как прежде. Пусть будет по-иному, с новым смыслом.
Мастера взялись за дело. вместо верхнего яруса поставили новый купол в стиле барокко, окна сводов замостили кирпичом, стены украсили масонскими символами и латинскими надписями.
По преданию, в верхнем помещении столпа стали собираться «вольные каменщики».
Горожане шептались: «Видно, не просто церковь это, а место тайное, загадочное…»
В дни нашествия
1812 год. Сентябрь. Москва в дыму. Французские солдаты бродят по улицам, ищут добычу.
— Глянь-ка, Пьер, — офицер в синем мундире указал на башню, — эта церковь уцелела? Удивительно.
— Да, — кивнул его товарищ. — Говорят, здесь даже службы идут. Русские упрямы.
Французы разместили в храме конюшню, но не стали сжигать — возможно, испугались масонских знаков на стенах, приняв их за какое‑то заклятье.
После ухода неприятеля москвичи принялись восстанавливать город. Башню тоже привели в порядок: починили крышу, отмыли стены от копоти. Священник, осматривая храм, перекрестился:
— Господь миловал, хоть стены целы, хоть иконы уцелели.
От почтамта до приходской церкви
1821 год. Башню передали почтовому ведомству. Начальник почтамта, осматривая помещение, сказал:
— Теперь это наш храм. Пусть и дальше служит людям.
В 1838–1840‑х годах провели капитальный ремонт: укрепили стены, обновили иконостас, починили кровлю.
Но в 1852 году митрополит Филарет, осмотрев стены, строго молвил:
— Эти знаки — прочь. Соскоблить, закрасить, стереть с лица камня. Не место здесь тайным знакам. Церковь — для молитвы, а не для загадок.
Масонские символы исчезли, а храм стал обычным приходским.
Службы в храме шли исправно, летом в основном здании, зимой — в тёплом приделе Феодора Стратилата.
После Октябрьской революции храм разделил судьбу тысяч других церквей.
в 1928 году церковь закрыли. Иконы и утварь частично вывезли, частично разграбили.
Вскоре после того, как закончилась Великая Отечественная война, в 1948 году, храм был передан православной церкви. Прибывшие реставраторы осматривали повреждения, решали, что можно сделать с башней, которая уже основательно обветшала.
— Главы восстановим из подлинных деталей, — распоряжался главный архитектор. — А утраченную скульптуру заменим цементными копиями. А иконостас перенесём из Преображенской церкви — её всё равно сносят.
17 июля 1948 года здесь открылось подворье Антиохийской православной церкви.
Эпилог
Закончив рассказ, я сказал своей спутнице:
— Представляешь, она когда‑то была выше Ивана Великого? 84,2 метра!
— А сейчас? — спрашивает Ирина.
— Сейчас ниже. Шпиля нет, ангела нет. Но посмотри на эти вазоны, на резьбу… Она всё ещё прекрасна.
— Да, судьба храма не очень богата на события, и тем не менее, весьма интересна история его возникновения...
— Да, храм возник благодаря чрезмерному чванству автора замысла его постройки...
Пройдя мимо башни, мы, не заходя во дворик, прошли дальше, к Чистым...
Если понравилась статья - поставьте лайк, и подпишитесь, чтобы ничего не пропустить.
Спасибо тем, кто дочитал!