Привет, люди. Давно хотела написать свою историю сюда, но всё как-то руки не доходили — то корова, то огород, то внуков нянчу. А сегодня сидела, смотрела на своего сына, доктора технических наук (да-да, не смейтесь, мой мальчик теперь профессор!), и думала: а ведь могло всё сложиться иначе. Сижу я, значит, на кухне, чай пью, а он напротив сидит, такой серьёзный, в очках, рассказывает мне про какие-то нанотехнологии. Я половину не понимаю, но смотрю на него и думаю про себя: господи, ведь могли сгноить моего Витеньку в казарме, могли сломать, могли сделать быдлом, как многие там становятся. Но не вышло у них. Не вышло, сволочей. Потому что есть я. Есть его мать. Баба с железными яйцами, как сказал бы мой покойный муж, царствие ему небесное. Он всегда говорил: «Ленка, ты если чего решила, ты танк переедешь и не заметишь». Вот и тут так вышло. Но обо всём по порядку, а то я как сорока, с пятого на десятое перескакиваю.
Я родилась и выросла здесь же, в нашей глуши. Места у нас красивые, леса да поля, а жили — хуже некуда. Отца я не помню, честно говоря. Говорят, запил и уехал на Север искать лучшей доли, да так и сгинул где-то там, может, новую семью завел, а может, и правда помер. Мать работала дояркой на ферме, с утра до ночи в навозе, в молоке, в холоде. Руки у неё были вечно красные, потрескавшиеся, как старая кора. Я с пяти лет уже умела управляться с сеном, доить Зорьку и таскать вёдра с пойлом. Помню, вёдра эти тяжеленные, выше меня были, я их волоком по земле тащила, а мать ругалась, что разолью. Жили бедно, не то слово — голодно. Хлеб с картошкой да молоко, если корова не заболеет. Училась я в школе, как все, но особого рвения не имела, сил не было после работы. Придёшь домой, а там ещё по дому дел невпроворот. Мать говорила: «Дочка, ты пойми одно — баба в деревне должна быть сильной, как лошадь. Никто тебе не поможет, кроме своих рук». Я эти слова на всю жизнь запомнила.
Я выросла с этой мыслью. Руки у меня и правда стали сильными, мозолистыми, но в душе всегда жила мечта о тихой гавани, о мужике, который скажет: «Отдохни, Лена, я всё сделаю, ложись, поспи». Мечтала, что будет у меня крепкая семья, что муж будет опорой, что не надо будет вечно одной хомут тянуть.
И такой мужик нашёлся. Саша. Тракторист, красивый, видный, тихий, непьющий. Представляете, в деревне мужик непьющий — это ж днём с огнём поискать. Мы познакомились на сенокосе, он приехал на тракторе, такой серьёзный, ручищи сильные, глаза добрые. Поженились мы, я забеременела. И вот тут судьба решила надо мной посмеяться. На шестом месяце беременности Саша поехал чинить технику в поле, и трактор, старый хлам, перевернулся на склоне. Его зажало между кабиной и землёй. Скорая не успела. Скорая даже не выехала, потому что дороги развезло после дождей, ни пройти, ни проехать. Пока мужики из деревни его доставали, пока на телеге везли, он умер у них на руках, даже не приходя в сознание.
Я осталась одна. С пузом. Без мужика. Мать к тому времени уже умерла, царствие ей небесное, года за два до этого сгорела от рака быстро. Родила я Витю в нашем холодном доме, с фельдшером, который приехал на лошади из соседней деревни. Роды тяжёлые были, я чуть кровью не изошла, но Витька родился, заорал. И вот тут я поняла: всё, Ленка, теперь ты и мать, и отец. Витька мой родился хиленьким, мелким, но глаза у него были такие умные, такие живые, такие взрослые, что я сразу решила: вытащу. Выращу. Поставлю на ноги. Чего бы мне это ни стоило.
Я работала за двоих. Снова на ферме, снова с коровами, но теперь ещё и дома огород горбатила до седьмого пота, кур держала, поросёнка завела. Сын рос, помогал чем мог. И вот что я заметила: он не такой, как все. Пацаны в деревне бегают, мяч гоняют, курят за сараями, рыбу удить ходят, а мой Витя сидит с книжкой. Уткнётся и не оторвать. Я его гонять пыталась: «Иди, проветрись, на улице лето!», а он только отмахивается. В пятом классе он учительнице математики доказывал, что её способ решения задачи слишком длинный и нерациональный, и показывал свой, короткий, в три действия. Училка спорила, спорила, красная вся стала, потом посмотрела решение и ахнула: «Лена, твой парень — самородок! Его в город надо, в физматшколу, тут ему делать нечего».
А я смотрю на свои руки, в цыпках, в трещинах, и думаю: «Какая физматшкола, милая вы моя? У меня денег на новые сапоги ему к зиме нет, портфель у него перемотан синей изолентой ещё с третьего класса, рубашки все штопаные-перештопаные по десять раз». Но виду не подала. Стыдно мне стало, что я такая нищая, что сыну дать ничего не могу. Приходила с фермы, валилась с ног от усталости, а он ко мне подходит, такой светлый, глаза горят: «Мам, смотри, я теорему доказал, как Пифагор. Только я по-своему сделал, мам, это же красиво, мам!». Я не понимала ничего в этих теоремах, но кивала: «Молодец, сынок, молодец». И сама думала: как же мне тебя выучить, кровиночка ты моя?
И вот наступил выпускной. Витя закончил школу с золотой медалью. Единственный на весь район. Директриса плакала, когда вручала аттестат на линейке. Витька мой, худой, в выглаженной моими руками старой рубашке, которая ему уже мала, стоял и улыбался во весь рот. Мечтал он поступить в политех, на инженера-конструктора, как отец (он отца почти не помнил, но трактор его помнил, фотография отца у нас висела, и хотел такие же машины делать, но лучше, надёжнее, чтоб не переворачивались).
И тут, как гром среди ясного неба — повестка. Время призыва, будь оно неладно. Я думала: ну как же так? Он же золотой медалист, он же умный, он же поступит с первого раза, какие могут быть вопросы? Какая армия? Ему мозги пахать надо, институтские программы грызть, а не плац мести и не портянки наматывать. Но в военкомате сидели люди, которым было плевать на мои мозги, на его медаль, на всё. Для них он был просто очередной деревенский пацан, пушечное мясо.
Вы не представляете, что я пережила в те недели. Я слушала радио, смотрела новости по маленькому чёрно-белому телевизору, бабы в очереди за хлебом рассказывали такие ужасы про эти военные части, про «дедовщину», про офицеров-садистов, что у меня кровь стыла в жилах. Историй про то, как парни ломались, как спивались, как с ума сходили, как прыгали с этажей, я наслушалась достаточно. Мой Витя — тонкая кость, интеллигентный, добрый, ни разу в жизни никого не ударил, даже в детстве драк избегал. Что с ним сделают в казарме? Затопчут. Сломают. Превратят в запуганное животное. Плюнут в душу и разотрут.
Я ночами не спала, лежала, смотрела в потолок и молилась всем богам, которых знала, хоть и не сильно верующая была. Смотрела на него, спящего на соседней кровати, такого беззащитного, и думала: «Не отдам. Хоть лягу костьми перед военкомом, хоть зубами за него буду грызться, но не отдам».
Пошли мы с ним в военкомат районный. Сидит там мужик, майор, плотный, как боров, с красной рожей, глаза маленькие и злые, как у быка. Фамилия его, скажем, Полковников. Смотрит наши бумажки, комиссию медицинскую. У Вити, конечно, есть болячки — близорукость небольшая, плоскостопие, ещё что-то по мелочи. Но для Полковникова это не аргумент.
— Медаль? — орёт он так, что стёкла в шкафах дребезжат. — Медаль в поле не воин! Годен, ограниченно годен, таких берём. Пойдёт служить, Родину защищать, автомат в руки дадим, солдат будет.
Я ему: «Товарищ майор, да вы посмотрите документы, у него же направление в вуз, он же талантливый, одарённый ребёнок! Ему учиться надо! Стране инженеры нужны!»
— Учиться? — он аж побагровел весь от злости. — Ты, женщина, не учи меня жить! Ваш брат деревенский только и знает, что коров пасить да навоз кидать, какие из вас инженеры, смех один! Отслужит свои два года — тогда и учись, если захочет и если мозги не выветрятся. А то развели тут умников, от армии косят. Нечего тут выдумывать!
Я пыталась документы ему совать, справки из больницы, характеристику из школы, грамоты Витькины. Он их в сторону отбрасывал, как мух надоедливых, они по полу разлетались. Смотрел на нас с таким презрением, будто мы грязь под ногами, будто мы не люди, а скот.
— Деревенщина, — цедил он сквозь зубы, глядя на мой старенький платок и Витькины стоптанные ботинки, которые я перед выходом начистила до блеска, чтоб прилично выглядело. — Вам бы коров доить, огород копать, а не в университеты лезть. Не доросли ещё. Всё, разговор окончен, проваливайте.
Выходили мы из военкомата, у меня руки тряслись так, что я сумку уронила, а Витька был бледный, как мел, на лбу испарина выступила. Я ему сказала тогда: «Не бойся, сынок. Я этого быка рогатого переупрямлю. Не на ту напал, пусть не надеется».
Началась моя личная война. Я ходила в военкомат как на работу, как на стройку. Сначала справки носила, что он единственный кормилец (я одна уже не справлялась, здоровье сдавать начало, давление, спина). Потом новые справки от врачей, ещё более подробные. Я ездила в районную больницу за сто километров, вставала в четыре утра, выстаивала очереди с утра до ночи в душных коридорах, чтобы взять заключение окулиста и хирурга. Полковников рвал эти бумажки при мне, при свидетелях, и орал, что я подделки приношу, что врачи взяточники. Я молчала, собирала обрывки со стола и уходила. А на следующий день приходила снова.
А время шло, как вода сквозь пальцы. До призыва оставалось две недели. Витька уже не спал ночами, бросил готовиться к экзаменам, учебники пылились в углу, сидел на кухне, смотрел в одну точку невидящими глазами. Я видела, как он гаснет прямо на глазах, как тень от него становится всё длиннее. И злость во мне поднималась такая дикая, лютая, что я готова была этому майору глаза выцарапать, вцепиться в его красную рожу ногтями. Но я держала себя в руках. Знала: только закон нарушу — и всё, заберут сразу, и не докажешь ничего.
В последний наш визит я пришла одна. Решила, что если Витьку заберут, то пусть он хоть последние дни спокойно побудет дома, поест нормально, поспит, в лес сходит, воздухом подышит. Полковников, увидев меня в дверях, аж заржал на весь кабинет.
— Опять ты, колхозница? — говорит, растягивая слова. — Чего припёрлась на ночь глядя? Медальку сынка принесла показать, похвастаться? Или, может, корову мне в подарок сулишь, чтоб я подобрел? Слушай, бабка, забирай своего вундеркинда и валите в свою деревню к своим поросятам. Завтра повестка, послезавтра — отправка со сборного пункта. И не ной больше, бесполезно.
Я говорю, стараясь, чтоб голос не дрожал: «Есть же закон, товарищ майор, у него здоровье по бумагам не подходит, ему нельзя служить».
— Здоровье у него, как у космонавта, ещё лучше! — рявкнул он так, что слюной меня обрызгал. — Ты мне мозги не пари, я сказал! Если твой сын такой умный, как ты тут растрещалась, пусть докажет делом, а не бабьими сплетнями! — Он схватил со стола какую-то замусоленную, мятую бумажку, где от руки была написана задача по физике. Я в этом ничего не понимаю, но вижу — формулы, значки. — Вот! Это задача для поступления в военную академию. Я сам над ней три часа просидел, хрен решил, в справочниках рылся. Никто в военкомате, даже старшие офицеры, решить не может. Если твой "гений" из грязи решит её прямо сейчас, при всех, я, может быть, дам ему отсрочку для поступления. А нет — тогда заткнись навсегда и забирай его в армию спокойно, чтобы он там мужиком наконец стал, а не тряпкой мамкиной.
В кабинете сидели другие офицеры, двое или трое, ухмылялись в усы, переглядывались, ждали представления. Полковников швырнул мне бумажку прямо под ноги, как кость собаке бросают. У меня руки тряслись, пока я её поднимала, чуть не разорвала от злости.
— Витя решит, — сказала я тихо, но так, что они все притихли почему-то. — Только вы, гражданин начальник, слово своё офицерское держите. При всех сказали — при всех и отвечайте.
Я побежала домой. Бежала через всё село, задыхаясь, сжимая в кулаке этот клочок бумаги, как самую дорогую вещь в жизни. Витя сидел за столом на кухне, перебирал свои учебники без цели.
— Сынок! — кричу с порога, влетаю, сердце колотится. — Смотри, сынок! Задача! Ты сможешь решить? Ты должен смочь, Витя, слышишь?!
Он взял бумажку, прочитал условие. Сначала лицо было уставшее, безразличное, а потом — глаза у него загорелись впервые за этот долгий, страшный месяц. Живой огонёк зажёгся. Он сел за стол, взял ручку, листок чистой бумаги. Я стояла над душой, затаив дыхание, боялась пошевелиться, чтоб не спугнуть. А он писал, выводил какие-то значки, интегралы, логарифмы, я в них ни уха ни рыла, но видела — думает, сосредоточенно так, красиво. Прошло, наверное, минут двадцать, а может, и полчаса, я время потеряла.
Витька поднял голову, посмотрел на меня абсолютно спокойными, ясными глазами и сказал: «Мам, это же просто на самом деле. Это задача из раздела термодинамики, я такие с учителем в школе решал, просто тут комбинация сложная, но красивая, изящно решается, если подумать». На листочке у него было исписано всё, мелким почерком, с двух сторон.
— Пойдём, мам, — сказал он, вставая. — Пойдём покажем этому майору.
Мы пришли в военкомат, уже почти вечер, темнеет. Полковников уже собирался домой, шинель надевал, увидел нас, скривился так, будто лимон съел.
— Что, решил, умник? — с сарказмом спросил он, но в голосе уже неуверенность какая-то.
Витя молча положил исписанный листок ему на стол поверх шинели. Майор начал читать. Сначала с той же ухмылкой на лице, потом брови у него поползли вверх, на лбу складки собрались. Он покраснел, потом побелел даже. Начал проверять, шевелить губами, считать на пальцах. Посмотрел на решение, потом на условие, потом снова на решение.
В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как муха жужжит. Другие офицеры, которые уже уходить собрались, подошли ближе, заглядывали через плечо майору.
— Это... этого не может быть, — прохрипел Полковников сиплым голосом. — Ты откуда знаешь такие формулы высшей математики? Ты где учился, в каком таком институте?
— В школе, — тихо, но твёрдо ответил Витя. — И с учителем дополнительно занимался. Это же просто красивая физика, товарищ майор. Тут главное — подход.
И тут один из молодых лейтенантов, который стоял сзади, не выдержал, присвистнул и говорит:
— Ну ни хрена себе, товарищ майор! А ведь точно, ответ сходится до сотых, и решение действительно изящное, короткое. Я в институте такое на третьем курсе проходил, на спецкурсе, и то не сразу вспомнил!
Полковников побагровел так сильно, что я даже испугалась, не хватит ли его кондратий прямо здесь, на глазах у всех. Он скомкал было бумажку в кулаке, хрустнуло, но потом, секунду подумав, разжал кулак, расправил листок на столе и посмотрел на моего сына долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была злоба, лютая злоба, но было и что-то ещё... растерянность? Или даже уважение пополам с ненавистью?
Он долго молчал, тяжело дышал, потом тяжело поднялся из-за стола, отодвинул стул.
— Отсрочка до следующего призыва, для поступления в вуз, — буркнул он, не глядя на нас, глядя в окно. — Оформить бумаги сегодня же... Идите отсюда, пока я добрый.
Мы вышли в коридор. У меня подкосились ноги, я прислонилась к стене, потому что идти не могла, пол плыл под ногами. Витька обнял меня, прижал к себе. И мы заплакали с ним вдвоём. Прямо там, в коридоре военкомата, при всех проходящих. От счастья, от облегчения, от того, что кончился этот ад.
Больше мы Полковникова никогда не видели. Говорили потом, его перевели куда-то подальше от греха, в другой регион, после того случая — не захотел он позора перед сослуживцами терпеть, что какой-то деревенский пацан его, майора, утёр нос. Витька поступил в политех, как и хотел, и учился так, что его профессора на руках носили, на конференции возили, статьи за границу публиковали. Закончил с красным дипломом, потом аспирантуру, защитил кандидатскую, а потом и докторскую.
Сейчас он живёт в городе, большой человек, главный инженер на заводе, профессор в том самом институте, где учился. Но меня не забывает, слава богу. Купил мне в деревне дом отремонтировал — полностью, сантехнику, окна пластиковые, технику всю привёз, какую только можно. Приезжает каждые выходные с женой, с моими внуками — погодками, такими же умными, как их отец, всё книжки читают и задачки решают, деда своего знаменитого помнят.
Знаете, что я поняла за свою долгую, трудную жизнь? Система — она как жернова на мельнице, хочет всех перетереть в одинаковую серую муку, чтоб никто не высовывался. А особенно тех, кто слабее, кто беднее, у кого нет связей и денег, кто из деревни. Им, этим Полковниковым, кажется, что мы, бабы из глубинки, тёмные и безответные, что нас можно задавить хамством, погонами, криком. Но они забывают одну простую вещь: мать за своего детёныша любому горло перегрызёт, любому, хоть генералу, хоть министру. Материнская любовь — это не просто нежность и поцелуи. Это дикая, первобытная сила, которая вагоны разгружает, быков останавливает на бегу и задачи из военной академии за полчаса решает. Потому что когда любовь настоящая, до последней капли крови, она и через сына действует, и мозги ему в нужный момент включает, и удачу за хвост притягивает.
Не бойтесь, матери, бороться за своих детей. Не бойтесь быть навязчивыми, скандальными, надоедливыми «дурами» в глазах начальников. Не бойтесь унижений и косых взглядов. Потому что лучше быть живой «дурой» со счастливым, здоровым сыном, чем умной, правильной покойницей, которая смирилась и сложила руки. Мой Витька сейчас доктор наук, инженер с мировым именем, а мог бы быть просто безвестной цифрой в криминальной сводке из воинской части, или того хуже — без вести пропавшим. И я каждый вечер, ложась спать, благодарю Бога за тот день, когда не сдалась, когда не испугалась, когда пошла до конца. Любите своих пацанов, матери. Они это стоят, кровиночки наши. Они это стоят.
